Page 89 - Рассказы

А. П. Чехов. «Рассказы»

XVIII

Андрей Ефимыч отошел к окну и посмотрел в поле. Уже становилось темно, и на гори-
зонте с правой стороны восходила холодная, багровая луна. Недалеко от больничного забора,
в ста саженях, не больше, стоял высокий белый дом, обнесенный каменною стеной. Это
была тюрьма.
«Вот она действительность!» – подумал Андрей Ефимыч, и ему стало страшно.
Были страшны и луна, и тюрьма, и гвозди на заборе, и далекий пламень в костопаль-
ном заводе. Сзади послышался вздох. Андрей Ефимыч оглянулся и увидел человека с бле-
стящими звездами и с орденами на груди, который улыбался и лукаво подмигивал глазом.
И это показалось страшным.
Андрей Ефимыч уверял себя, что в луне и в тюрьме нет ничего особенного, что и пси-
хически здоровые люди носят ордена и что все со временем сгинет и обратится в глину, но
отчаяние вдруг овладело им, он ухватился обеими руками за решетку и изо всей силы потряс
ее. Крепкая решетка не поддалась.
Потом, чтобы не так было страшно, он пошел к постели Ивана Дмитрича и сел.
– Я пал духом, дорогой мой, – пробормотал он, дрожа и утирая холодный пот. – Пал
духом.
– А вы пофилософствуйте, – сказал насмешливо Иван Дмитрич.
– Боже мой, боже мой… Да, да… Вы как-то изволили говорить, что в России нет фило-
софии, но философствуют все, даже мелюзга. Но ведь от философствования мелюзги никому
нет вреда, – сказал Андрей Ефимыч таким тоном, как будто хотел заплакать и разжалобить. –
Зачем же, дорогой мой, этот злорадный смех? И как не философствовать этой мелюзге, если
она не удовлетворена? Умному, образованному, гордому, свободолюбивому человеку, подо-
бию Божию, нет другого выхода, как идти лекарем в грязный, глупый городишко, и всю
жизнь банки, пиявки, горчишники! Шарлатанство, узость, пошлость! О боже мой!
– Вы болтаете глупости. Если в лекаря противно, шли бы в министры.
– Никуда, никуда нельзя. Слабы мы, дорогой… Был я равнодушен, бодро и здраво
рассуждал, а стоило только жизни грубо прикоснуться ко мне, как я пал духом… простра-
ция… Слабы мы, дрянные мы… И вы тоже, дорогой мой. Вы умны, благородны, с моло-
ком матери всосали благие порывы, но едва вступили в жизнь, как утомились и заболели…
Слабы, слабы!
Что-то еще неотвязчивое, кроме страха и чувства обиды, томило Андрея Ефимыча все
время с наступлением вечера. Наконец он сообразил, что это ему хочется пива и курить.
– Я выйду отсюда, дорогой мой, – сказал он. – Скажу, чтобы сюда огня дали… Не могу
так… не в состоянии…
Андрей Ефимыч пошел к двери и отворил ее, но тотчас же Никита вскочил и загородил
ему дорогу.
– Куда вы? Нельзя, нельзя! – сказал он. – Пора спать!
– Но я только на минуту, по двору пройтись! – оторопел Андрей Ефимыч.
– Нельзя, нельзя, не приказано. Сами знаете.
Никита захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.
– Но если я выйду отсюда, что кому сделается от этого? – спросил Андрей Ефимыч,
пожимая плечами. – Не понимаю! Никита, я должен выйти! – сказал он дрогнувшим голо-
сом. – Мне нужно!
– Не заводите беспорядков, нехорошо! – сказал наставительно Никита.

89