Page 88 - Горячий снег

скользнув по спине, с его потной головы. Евстигнеев посунулся на коленях, от его
напруженного широкого затылка, от слипшихся волос шел пар. Потом задвигалось плечо.
Правая рука плыла в воздухе, гладящими рывками нащупывала спуск. Она двигалась
неправдоподобно замедленно. Она искала спуск с неторопливой нежностью, как если бы не
было ни боя, ни танков, а только надо было тихонько пощупать его, удостовериться,
погладить.
— Евстигнеев!.. Два снаряда!.. Огонь!..
Пулеметные очереди резали по брустверу, сбивая землю на щит. С выхлопами над
самой головой оглушающий рев мотора, лязг, скрежет вползали в грудь, в уши, в глаза,
придавливали к земле, головы невозможно было поднять. И на миг представилось
Кузнецову: вот сейчас танк с неумолимой беспощадностью громадой вырастет над орудием,
железными лапами гусениц сомнет навал бруствера, и никто не успеет отползти, отбежать,
крикнуть… «Что это я? Встать, встать, встать!..»
— Евстигнеев, два снаряда, огонь!..
Два подряд выстрела орудия, сильные удары в барабанные перепонки, со звоном, с
паром вылетевшие из казенника гильзы в груду стреляных, уже остывающих гильз — и
тогда, отталкиваясь от земли, Кузнецов выполз на кромку бруствера, чтобы успеть засечь
свои трассы, скорректировать.
В лицо его опаляюще надвигалось что-то острое, огненное, брызжущее, и мнилось:
огромный точильный камень вращался перед глазами. Крупные искры жигали, высекались
из брони танка — чужие трассы неслись к нему сбоку и слева, оттуда, где стояло орудие
Уханова, и взрыв сотряс, толкнул танк назад, пышный фонтан нефтяного дыма встал над
ним.
И Кузнецов с какой-то пронзительной верой в свое легкое счастье, в свое везение и
узнанное в то мгновение братство вдруг, как слезы, почувствовал горячую и сладкую
сдавленность в горле. Он увидел и понял: это слева орудие Уханова добивало прорвавшийся
танк после двух точных снарядов, в упор выпущенных Евстигнеевым.
Все впереди пульсировало темно-кроваво-красным, весь левый берег охватывало
очагами пожаров, непрекращающаяся стрельба батарей выбивала в этом огне черные бреши
— беглые разрывы, дымы полыхающей станицы мешались с тяжелыми жирными дымами,
встававшими среди огромного танкового полукруга, соединялись над степью густым
навесом, а из-под этого навеса, подсвеченного огнями горевших машин, не
приостановленные, упорно выползали и выползали танки, суживая полукольцо вокруг
обороны южного берега. Танковая атака не захлебнулась, не ослабла под непрерывным
огнем артиллерии, она лишь несколько замедлилась на вершине полукольца и усилила,
сконцентрировала одновременные удары по флангам. Там одна за другой стремительно
взвивались сигнальные ракеты, и машины вытянутыми косяками поворачивали вправо, за
высоту, где был батарейный НП, и влево — к мосту, перед которым стояли соседние
батареи.
— Танки справа! Прорвались!..
Этот крик вонзился в сознание Кузнецова, и он, не веря еще, увидел то, чего не ожидал.
— Танки на батарее!.. — опять крикнул кто-то.
Дым над степью заволок небо, задавливая, заслонил солнце, ставшее тусклым медным
пятачком, везде впереди раздирался выстрелами, кипел огненными валами, словно по-адски
освещенными из-под земли, полз на батарею, подступал к брустверам, и из этого кипящего
месива появились неожиданно огромные тени трех танков — справа перед позицией
Давлатяна. А орудие Давлатяна молчало.
«Там никого нет? Живы там?» — едва подумал Кузнецов, и следующая мысль была
совершенно ясной: если танки выйдут в тыл батареи, то раздавят орудия по одному.
— По танкам справа!.. — Он передохнул, захлебываясь криком, понимая, что ничего не
сумеет сделать, если Давлатян сейчас не откроет огонь. — Разворачивай орудие!.. Вправо,
вправо! Быстрей! Евстигнеев! Чубариков!..