Page 214 - Обломов

постели, замечала, когда хочет сесть ячмень на глазу, какого блюда и по скольку съедает он,
весел он или скучен, много спал или нет, как будто делала это всю жизнь, не спрашивая себя,
зачем, что такое ей Обломов, отчего она так суетится.
Если б ее спросили, любит ли она его, она бы опять усмехнулась и отвечала
утвердительно, но она отвечала бы так и тогда, когда Обломов жил у нее всего с неделю.
За что или отчего полюбила она его именно, отчего, не любя, вышла замуж, не любя,
дожила до тридцати лет, а тут вдруг как будто на нее нашло?
Хотя любовь и называют чувством капризным, безотчетным, рождающимся, как
болезнь, однакож и она, как все, имеет свои законы и причины. А если до сих пор эти законы
исследованы мало, так это потому, что человеку, пораженному любовью, не до того, чтоб
ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном
чувства, как сначала ослепнув глаза, с какого момента пульс, а за ним сердце начинает
биться сильнее, как является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление
жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее, как ум
необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется, как воля отдается в волю другого,
как клонится голова, дрожат колени, являются слезы, горячка…
Агафья Матвеевна мало прежде видела таких людей, как Обломов, а если видала, так
издали, и, может быть, они нравились ей, но жили они в другой, не в ее сфере, и не было
никакого случая к сближению с ними.
Илья Ильич ходит не так, как ходил ее покойный муж, коллежский секретарь
Пшеницын — мелкой, деловой прытью, не пишет беспрестанно бумаг, не трясется от страха,
что опоздает в должность, не глядит на всякого так, как будто просит оседлать его и поехать,
а глядит он на всех и на все так смело и свободно, как будто требует покорности себе.
Лицо у него не грубое, не красноватое, а белое, нежное, руки не похожи на руки братца
— не трясутся, не красные, а белые… небольшие. Сядет он, положит ногу на ногу, подопрет
голову рукой — все это делает так вольно, покойно и красиво, говорит так, как не говорят ее
братец и Тарантьев, как не говорил муж, многого она даже не понимает, но чувствует, что
это умно, прекрасно, необыкновенно, да и то, что она понимает, он говорит как-то иначе,
нежели другие.
Белье носит тонкое, меняет его каждый день, моется душистым мылом, ногти чистит —
весь он так хорош, так чист, может ничего не делать и не делает, ему делают все другие: у
него есть Захар и еще триста Захаров…
Он барин, он сияет, блещет! Притом он так добр: как мягко он ходит, делает движения,
дотронется до руки — как бархат, а тронет бывало рукой муж, как ударит! И глядит он и
говорит так же мягко, с такой добротой…
Она не думала, не сознавала ничего этого, но если б кто другой вздумал уследить и
объяснить впечатление, сделанное на ее душу появлением в ее жизни Обломова, тот бы
должен был объяснить его так, а не иначе.
Илья Ильич понимал, какое значение он внес в этот уголок, начиная с братца до цепной
собаки, которая с появлением его стала получать втрое больше костей, но он не понимал, как
глубоко пустило корни это значение и какую неожиданную победу он сделал над сердцем
хозяйки.
В ее суетливой заботливости о его столе, белье и комнатах он видел только проявление
главной черты ее характера, замеченной им еще в первое посещение, когда Акулина внесла
внезапно в комнату трепещущего петуха и когда хозяйка, несмотря на то что смущена была
неуместною ревностью кухарки, успела, однако, сказать ей, чтоб она отдала лавочнику не
этого, а серого петуха.
Сама Агафья Матвеевна не в силах была не только пококетничать с Обломовым,
показать ему каким-нибудь признаком, что в ней происходит, но она, как сказано, никогда не
сознавала и не понимала этого, даже забыла, что несколько времени назад этого ничего не
происходило в ней, и любовь ее высказалась только в безграничной преданности до гроба.
У Обломова не были открыты глаза на настоящее свойство ее отношений к нему, и он