Page 212 - Обломов

неразрывную связь, в одно существование.
Обломов, видя участие хозяйки в его делах, предложил однажды ей, в виде шутки,
взять все заботы о его продовольствии на себя и избавить его от всяких хлопот.
Радость разлилась у ней по лицу, она усмехнулась даже сознательно. Как расширялась
ее арена: вместо одного два хозяйства или одно, да какое большое! Кроме того, она
приобретала Анисью.
Хозяйка поговорила с братцем, и на другой день из кухни Обломова все было
перетаскано на кухню Пшеницыной, серебро его и посуда поступили в ее буфет, а Акулина
была разжалована из кухарок в птичницы и в огородницы.
Все пошло на большую ногу, закупка сахару, чаю, провизии, соленье огурцов, моченье
яблок и вишен, варенье — все приняло обширные размеры.
Агафья Матвеевна выросла. Анисья расправила свои руки, как орлица крылья, и жизнь
закипела и потекла рекой.
Обломов обедал с семьей в три часа, только братец обедали особо, после, больше в
кухне, потому что очень поздно приходили из должности.
Чай и кофе носила Обломову сама хозяйка, а не Захар.
Последний, если хотел, стирал пыль, а если не хотел, так Анисья влетит, как вихрь, и
отчасти фартуком, отчасти голой рукой, почти носом, разом все сдует, смахнет, сдернет,
уберет и исчезнет, не то так сама хозяйка, когда Обломов выйдет в сад, заглянет к нему в
комнату, найдет беспорядок, покачает головой и, ворча что-то про себя, взобьет подушки
горой, тут же посмотрит наволочки, опять шепнет себе, что надо переменить, и сдернет их,
оботрет окна, заглянет за спинку дивана и уйдет.
Постепенная осадка дна морского, осыпанье гор, наносный ил с прибавкой легких
вулканических взрывов — все это совершилось всего более в судьбе Агафьи Матвеевны, и
никто, всего менее она сама, не замечал это. Оно стало заметно только по обильным,
неожиданным и бесконечным последствиям.
Отчего она с некоторых пор стала сама не своя?
Отчего прежде, если подгорит жаркое, переварится рыба в ухе, не положится зелени в
суп, она строго, но с спокойствием и достоинством сделает замечание Акулине и забудет, а
теперь, если случится что-нибудь подобное, она выскочит из-за стола, побежит на кухню,
осыплет всею горечью упреков Акулину и даже надуется на Анисью, а на другой день
присмотрит сама, положена ли зелень, не переварилась ли рыба.
Скажут, может быть, что она совестится показаться неисправной в глазах постороннего
человека в таком предмете, как хозяйство, на котором сосредоточивалось ее самолюбие и вся
ее деятельность!
Хорошо. А почему прежде бывало с восьми часов вечера у ней слипаются глаза, а в
девять, уложив детей и осмотрев, потушены ли огни на кухне, закрыты ли трубы, прибрано
ли все, она ложится — и уже никакая пушка не разбудит ее до шести часов?
Теперь же, если Обломов поедет в театр или засидится у Ивана Герасимовича и долго
не едет, ей не спится, она ворочается с боку на бок, крестится, вздыхает, закрывает глаза —
нет сна, да и только!
Чуть застучит по улице, она поднимет голову, иногда вскочит с постели, отворит
форточку и слушает: не он ли?
Если застучат в ворота, она накинет юбку и бежит в кухню, расталкивает Захара,
Анисью и посылает отворить ворота.
Скажут, может быть, что в этом высказывается добросовестная домохозяйка, которой
не хочется, чтоб у ней в доме был беспорядок, чтоб жилец ждал ночью на улице, пока
пьяный дворник услышит и отопрет, что, наконец, продолжительный стук может перебудить
детей.
Хорошо. А отчего, когда Обломов сделался болен, она никого не впускала к нему в
комнату, устлала ее войлоками и коврами, завесила окна и приходила в ярость — она, такая
добрая и кроткая, если Ваня или Маша чуть вскрикнут или громко засмеются?