Page 211 - Обломов

целым часам смотрел, как падал снег и наносил сугробы на дворе и на улице, как покрыл
дрова, курятники, конуру, садик, гряды огорода, как из столбов забора образовались
пирамиды, как все умерло и окуталось в саван.
Подолгу слушал он треск кофейной мельницы, скаканье на цепи и лай собаки, чищенье
сапог Захаром и мерный стук маятника.
К нему по-прежнему входила хозяйка, с предложением купить что-нибудь или
откушать чего-нибудь, бегали хозяйские дети: он равнодушно-ласково говорил с первой,
последним задавал уроки, слушал, как они читают, и улыбался на их детскую болтовню вяло
и нехотя.
Но гора осыпалась понемногу, море отступало от берега или приливало к нему, и
Обломов мало-помалу входил в прежнюю нормальную свою жизнь.
Осень, лето и зима прошли вяло, скучно. Но Обломов ждал опять весны и мечтал о
поездке в деревню.
В марте напекли жаворонков, в апреле у него выставили рамы и объявили, что
вскрылась Нева и наступила весна.
Он бродил по саду. Потом стал сажать овощи в огороде, пришли разные праздники,
троица, семик, первое мая, все это ознаменовалось березками, венками, в роще пили чай.
С начала лета в доме стали поговаривать о двух больших предстоящих праздниках:
иванове дне, именинах братца, и об ильине дне — именинах Обломова: это были две важные
эпохи в виду. И когда хозяйке случилось купить или видеть на рынке отличную четверть
телятины или удавался особенно хорошо пирог, она приговаривала: "Ах, если б этакая
телятина попалась или этакий пирог удался в иванов или в ильин день!"
Поговаривали об ильинской пятнице и о совершаемой ежегодно на Пороховые Заводы
прогулке пешком, о празднике на Смоленском кладбище, в Колпине.
Под окнами снова раздалось тяжелое кудахтанье наседки и писк нового поколения
цыплят, пошли пироги с цыплятами и свежими грибами, свежепросоленные огурцы, вскоре
появились и ягоды.
— Потроха уж теперь нехороши, — сказала хозяйка Обломову, — вчера за две пары
маленьких просили семь гривен, зато лососина свежая есть: ботвинью хоть каждый день
можно готовить.
Хозяйственная часть в доме Пшеницыной процветала, не потому только, что Агафья
Матвеевна была образцовая хозяйка, что это было ее призванием, но и потому еще, что Иван
Матвеевич Мухояров был, в гастрономическом отношении, великий эпикуреец. Он был
более нежели небрежен в платье, в белье: платье носил по многим годам и тратил деньги на
покупку нового с отвращением и досадой, не развешивал его тщательно, а сваливал в угол, в
кучу. Белье, как чернорабочий, менял только в субботу, но что касалось стола, он не щадил
издержек.
В этом он отчасти руководствовался своей собственной, созданной им, со времени
вступления в службу, логикой: "Не увидят, что в брюхе, — и толковать пустяков не станут,
тогда как тяжелая цепочка на часах, новый фрак, светлые сапоги — все это порождает
лишние разговоры".
От этого на столе у Пшеницыных являлась телятина первого сорта, янтарная осетрина,
белые рябчики. Он иногда сом обходит и обнюхает, как легавая собака, рынок или
Милютины лавки, под полой принесет лучшую пулярку, не пожалеет четырех рублей на
индейку.
Вино он брал с биржи и прятал сам и сам доставал, но на столе иногда никто не видал
ничего, кроме графина водки, настоенной смородинным листом, вино же выпивалось в
светлице.
Когда он с Тарантьевым отправлялся на тоню, в пальто у него всегда спрятана была
бутылка высокого сорта мадеры, а когда пили они в "заведении" чай, он приносил свой ром.
Постепенная осадка или выступление дна морского и осыпка горы совершались над
всем и, между прочим, над Анисьей: взаимное влеченье Анисьи и хозяйки превратилось в