Page 259 - Обломов

была? — спрашивала она.
— Я думал… — говорил он медленно, задумчиво высказываясь и сам не доверяя своей
мысли, как будто тоже стыдясь своей речи, — вот видишь ли… бывают минуты… то есть я
хочу сказать, если это не признак какого-нибудь расстройства, если ты совершенно здорова,
то, может быть, ты созрела, подошла к той поре, когда остановился рост жизни… когда
загадок нет, она открылась вся…
— Ты, кажется, хочешь сказать, что я состарилась? — живо перебила она. — Не
смей! — Она даже погрозила ему. — Я еще молода, сильна… — прибавила она
выпрямляясь.
Он засмеялся.
— Не бойся, — сказал он, — ты, кажется, не располагаешь состариться никогда! Нет,
это не то… в старости силы падают и перестают бороться с жизнью. Нет, твоя грусть,
томление — если это только то, что я думаю, — скорее признак силы… Поиски живого,
раздраженного ума порываются иногда за житейские грани, не находят, конечно, ответов, и
является грусть… временное недовольство жизнью… Это грусть души, вопрошающей жизнь
о ее тайне… Может быть, и с тобой то же… Если это так — это не глупости.
Она вздохнула, но, кажется, больше от радости, что опасения ее кончились и она не
падает в глазах мужа, а напротив…
— Но ведь я счастлива, ум у меня не празден, я не мечтаю, жизнь моя разнообразна —
чего же еще? К чему эти вопросы? — говорила она. — Это болезнь, гнет!
Да, пожалуй, гнет для темного, слабого ума, не подготовленного к нему. Эта грусть и,
вопросы, может быть, многих свели с ума, иным они являются как безобразные видения, как
бред ума…
— Счастье льется через край, так хочется жить… а тут вдруг примешивается какая-то
горечь…
— А! Это расплата за Прометеев огонь! Мало того, что терпи, еще люби эту грусть и
уважай сомнения и вопросы: они — переполненный избыток, роскошь жизни и являются
больше на вершинах счастья, когда нет грубых желаний, они не родятся среди жизни
обыденной: там не до того, где горе и нужда, толпы идут и не знают этого тумана сомнений,
тоски вопросов… Но кто встретился с ними своевременно, для того они не молот, а милые
гости.
— Но с ними не справишься: они дают тоску и равнодушие… почти ко всему… —
нерешительно прибавила она.
— А надолго ли? Потом освежают жизнь, — говорил он. — Они приводят к бездне, от
которой не допросишься ничего, и с большей любовью заставляют опять глядеть на жизнь…
Они вызывают на борьбу с собой уже испытанные силы, как будто затем, чтоб не давать им
уснуть…
— Мучиться каким-то туманом, призраками! — жаловалась она. — Все светло, а тут
вдруг ложится на жизнь какая-то зловещая тень! Ужели нет средств?
— Как не быть: опора в жизни! А нет ее, так и без вопросов тошно жить!
— Что ж делать? Поддаться и тосковать?
— Ничего, — сказал он, — вооружаться твердостью и терпеливо, настойчиво идти
своим путем. Мы не Титаны с тобой, — продолжал он, обнимая ее, — мы не пойдем, с
Манфредами и Фаустами, на дерзкую борьбу с мятежными вопросами, не примем их вызова,
склоним головы и смиренно переживем трудную минуту, и опять потом улыбнется жизнь,
счастье и…
— А если… они никогда не отстанут: грусть будет тревожить все больше, больше?.. —
спрашивала она.
— Что ж? примем ее как новую стихию жизни… Да нет, этого не бывает, не может
быть у нас! Это не твоя грусть, это общий недуг человечества. На тебя брызнула одна
капля… Все это страшно, когда человек отрывается от жизни… когда нет опоры. А у нас…
Дай бог, чтоб эта грусть твоя была то, что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то