Page 260 - Обломов

хуже. Вот горе, перед которым я упаду без защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть,
какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего блага, нашей…
Он не договорил, а она, как безумная, бросилась к нему в объятия и, как вакханка, в
страстном забытьи замерла на мгновение, обвив ему шею руками.
— Ни туман, ни грусть, ни болезнь, ни… даже смерть! — шептала она восторженно,
опять счастливая, успокоенная, веселая. Никогда, казалось ей, не любила она его так
страстно, как в эту минуту.
— Смотри, чтоб судьба не подслушала твоего ропота, — заключил он суеверным
замечанием, внушенным нежною предусмотрительностью, — и не сочла за неблагодарность!
Она не любит, когда не ценят ее даров. До сих пор ты еще познавала жизнь, а придется
испытывать ее… Вот погоди, когда разыграется она, настанут горе и труд… а они настанут
— тогда… не до этих вопросов… Береги силы! — прибавил тихо, почти про себя, Штольц в
ответ на ее страстный порыв. В словах его звучала грусть, как будто он уже видел вдали и
"горе и труд".
Она молчала, мгновенно пораженная грустным звуком его голоса. Она безгранично
верила ему, верила и его голосу. Она заразилась его задумчивостью, сосредоточилась, ушла в
себя.
Опершись на него, машинально и медленно ходила она по аллее, погруженная в
упорное молчание. Она боязливо, вслед за мужем, глядела в даль жизни, туда, где, по словам
его, настанет пора "испытаний", где ждут "горе и труд".
Ей стал сниться другой сон, не голубая ночь, открывался другой край жизни, не
прозрачный и праздничный, в затишье, среди безграничного обилия, наедине с ним…
Нет, там видела она цепь утрат, лишений, омываемых слезами, неизбежных жертв,
жизнь поста и невольного отречения от рождающихся в праздности прихотей, вопли и стоны
от новых, теперь неведомых им чувств, снились ей болезни, расстройство дел, потеря
мужа…
Она содрогалась, изнемогала, но с мужественным любопытством глядела на этот новый
образ жизни, озирала его с ужасом и измеряла свои силы… Одна только любовь не изменяла
ей и в этом сне, она стояла верным стражем и новой жизни, но и она была не та!
Нет ее горячего дыхания, нет светлых лучей и голубой ночи, через годы все казалось
играми детства перед той далекой любовью, которую восприняла на себя глубокая и грозная
жизнь. Там не слыхать поцелуев и смеха, ни трепетно-задумчивых бесед в боскете, среди
цветов, на празднике природы и жизни… Все "поблекло и отошло".
Та неувядающая и негибнущая любовь лежала могуче, как сила жизни, на лицах их — в
годину дружной скорби светилась в медленно и молча обмененном взгляде совокупного
страдания, слышалась в бесконечном взаимном терпении против жизненной пытки, в
сдержанных слезах и заглушенных рыданиях…
В туманную грусть и вопросы, посещавшие Ольгу, тихо вселились другие, хотя
отдаленные, но ясные, определенные и грозные сны…
Под успокоительным и твердым словом мужа, в безграничном доверии к нему
отдыхала Ольга и от своей загадочной, не всем знакомой грусти и от вещих и грозных снов
будущего, шла бодро вперед.
После "тумана" наставало светлое утро, с заботами матери, хозяйки: там манил к себе
цветник и поле, там кабинет мужа. Только не с беззаботным самонаслаждением играла она
жизнью, а с затаенной и бодрой мыслью жила она, готовилась, ждала…
Она росла все выше, выше… Андрей видел, что прежний идеал его женщины и жены
недосягаем, но он был счастлив и бледным отражением его в Ольге: он не ожидал никогда и
этого.
Между тем и ему долго, почти всю жизнь предстояла еще немалая забота поддерживать
на одной высоте свое достоинство мужчины в глазах самолюбивой, гордой Ольги не из
пошлой ревности, а для того, чтоб не помрачилась эта хрустальная жизнь, а это могло бы
случиться, если б хоть немного поколебалась ее вера в него.