Page 258 - Обломов

своим словам, не больна я, а… мне грустно… бывает иногда… вот тебе — несносный
человек, если от тебя нельзя спрятаться! Да, грустно, и я не знаю отчего!
Она положила ему голову на плечо.
— Вот что! Отчего же? — спросил он ее тихо, наклонившись к ней.
— Не знаю, — повторила она.
— Однакож должна быть причина, если не во мне, не кругом тебя, так в тебе самой.
Иногда такая грусть не что иное, как зародыш болезни… Здорова ли ты?
— Да, может быть, — серьезно сказала она, — это что-нибудь в этом роде, хотя я
ничего не чувствую. Ты видишь, как я ем, гуляю, сплю, работаю. Вдруг как будто найдет на
меня что-нибудь, какая-то хандра… мне жизнь покажется… как будто не все в ней есть… Да
нет, ты не слушай: это все пустое.
— Говори, говори! — пристал он с живостью. — Ну, не все есть в жизни: что еще?
— Иногда я как будто боюсь, — продолжала она, — чтоб это не изменилось, не
кончилось… не знаю сама! Или мучусь глупою мыслью: что ж будет еще?.. Что ж это
счастье… вся жизнь… — говорила она все тише-тише, стыдясь этих вопросов, — все эти
радости, горе… природа — шептала она, — все тянет меня куда-то еще, я делаюсь ничем
недовольна… Боже мой! мне даже стыдно этих глупостей… это мечтательность… Ты не
замечай, не смотри… — прибавила она умоляющим голосом, ласкаясь к нему. — Эта грусть
скоро проходит, и мне опять станет так светло, весело, как вот опять стало теперь!
Она жалась к нему так робко и ласково, стыдясь в самом деле и как будто прося
прощения "в глупостях".
Долго спрашивал ее муж, долго передавала она, как больная врачу, симптомы грусти,
высказывала все глухие вопросы, рисовала ему смятение души и потом — как исчезал этот
мираж — все, все, что могла припомнить, заметить.
Штольц молча опять пошел по аллее, склонив голову на грудь, погрузясь всей мыслью,
с тревогой, с недоуменьем, в неясное признание жены.
Она заглядывала ему в глаза, но ничего не видела, и когда, в третий раз, они дошли до
конца аллеи, она не дала ему обернуться и, в свою очередь, вывела его на лунный свет и
вопросительно посмотрела ему в глаза.
— Что ты? — застенчиво спросила она. — Смеешься моим глупостям — да? Это очень
глупо, эта грусть — не правда ли?
Он молчал.
— Что ж ты молчишь? — спросила она с нетерпением.
— Ты долго молчала, хотя, конечно, знала, что я давно замечал за тобой, дай же мне
помолчать и подумать. Ты мне задала нелегкую задачу.
— Вот ты теперь станешь думать, а я буду мучиться, что ты выдумаешь один про себя.
Напрасно я сказала! — прибавила она. — Лучше говори что-нибудь…
— Что ж я тебе скажу? — задумчиво говорил он. — Может быть, в тебе
проговаривается еще нервическое расстройство: тогда доктор, а не я, решит, что с тобой.
Надо завтра послать… Если же не то… — начал он и задумался.
— Что "если же не то", говори! — нетерпеливо пристала она.
Он шел. все думая.
— Да ну! — говорила она, тряся его за руку.
— Может быть, это избыток воображения: ты слишком жива… а может быть, ты
созрела до той поры… — вполголоса докончил он почти про себя.
— Говори, пожалуйста, вслух, Андрей! Терпеть не могу, когда ты ворчишь про себя! —
жаловалась она. — Я насказала ему глупостей, а он повесил голову и шепчет что-то под нос!
Мне даже страшно с тобой, здесь, в темноте…
— Что сказать — я не знаю… "грусть находит, какие-то вопросы тревожат": что из
этого поймешь? Мы поговорим опять об этом и посмотрим: кажется, надо опять купаться в
море…
— Ты сказал про себя: "Если же… может быть… созрела": что у тебя за мысль