Page 233 - Преступление и наказание

нетвердой и к чему-то издалека подходящей речи.
— Я уже предчувствовала, что вы что-нибудь такое спросите, — сказала она, пытливо
смотря на него.
— Хорошо, пусть; но, однако, как же бы решить-то?
— Зачем вы спрашиваете, чему быть невозможно? — с отвращением сказала Соня.
— Стало быть, лучше Лужину жить и делать мерзости! Вы и этого решить не
осмелились?
— Да ведь я божьего промысла знать не могу… И к чему вы спрашиваете, чего нельзя
спрашивать? К чему такие пустые вопросы? Как может случиться, чтоб это от моего
решения зависело? И кто меня тут судьей поставил: кому жить, кому не жить?
— Уж как божий промысл замешается, так уж тут ничего не поделаешь, — угрюмо
проворчал Раскольников.
— Говорите лучше прямо, чего вам надобно! — вскричала с страданием Соня, — вы
опять на что-то наводите… Неужели вы только затем, чтобы мучить, пришли!
Она не выдержала и вдруг горько заплакала. В мрачной тоске смотрел он на нее.
Прошло минут пять.
— А ведь ты права, Соня, — тихо проговорил он наконец. Он вдруг переменился;
выделанно-нахальный и бессильно-вызывающий тон его исчез. Даже голос вдруг ослабел. —
Сам же я тебе сказал вчера, что не прощения приду просить, а почти тем вот и начал, что
прощения прошу… Это я про Лужина и промысл для себя говорил… Я это прощения
просил, Соня…
Он хотел было улыбнуться, но что-то бессильное и недоконченное сказалось в его
бледной улыбке. Он склонил голову и закрыл руками лицо.
И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Соне прошло по
его сердцу. Как бы удивясь и испугавшись сам этого ощущения, он вдруг поднял голову и
пристально поглядел на нее; но он встретил на себе беспокойный и до муки заботливый
взгляд ее; тут была любовь; ненависть его исчезла, как призрак. Это было не то; он принял
одно чувство за другое. Это только значило, что та минута пришла.
Опять он закрыл руками лицо и склонил вниз голову. Вдруг он побледнел, встал со
стула, посмотрел на Соню и, ничего не выговорив, пересел машинально на ее постель.
Эта минута была ужасно похожа, в его ощущении, на ту, когда он стоял за старухой,
уже высвободив из петли топор, и почувствовал, что уже «ни мгновения нельзя было терять
более».
— Что с вами? — спросила Соня, ужасно оробевшая.
Он ничего не мог выговорить. Он совсем, совсем не так предполагал объявить и сам
не понимал того, что теперь с ним делалось. Она тихо подошла к нему, села на постель подле
и ждала, не сводя с него глаз. Сердце ее стучало и замирало. Стало невыносимо: он обернул
к ней мертво-бледное лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то
выговорить. Ужас прошел по сердцу Сони.
— Что с вами? — повторила она, слегка от него отстраняясь.
— Ничего, Соня. Не пугайся… Вздор! Право, если рассудить, — вздор, — бормотал он
с видом себя не помнящего человека в бреду. — Зачем только тебя-то я пришел мучить? —
прибавил он вдруг, смотря на нее. — Право. Зачем? Я всё задаю себе этот вопрос, Соня…
Он, может быть, и задавал себе этот вопрос четверть часа назад, но теперь проговорил в
полном бессилии, едва себя сознавая и ощущая беспрерывную дрожь во всем своем теле.
— Ох, как вы мучаетесь! — с страданием произнесла она, вглядываясь в него.
— Всё вздор!.. Вот что, Соня (он вдруг отчего-то улыбнулся, как-то бледно и
бессильно, секунды на две), — помнишь ты, что я вчера хотел тебе сказать?
Соня беспокойно ждала.
— Я сказал, уходя, что, может быть, прощаюсь с тобой навсегда, но что если приду
сегодня, то скажу тебе… кто убил Лизавету.
Она вдруг задрожала всем телом.