Page 238 - Преступление и наказание

ум теснят! О, как ненавидел я эту конуру! А все-таки выходить из нее не хотел. Нарочно не
хотел! По суткам не выходил, и работать не хотел, и даже есть не хотел, всё лежал. Принесет
Настасья — поем, не принесет — так и день пройдет; нарочно со зла не спрашивал! Ночью
огня нет, лежу в темноте, а на свечи не хочу заработать. Надо было учиться, я книги
распродал; а на столе у меня, на записках да на тетрадях, на палец и теперь пыли лежит. Я
лучше любил лежать и думать. И всё думал… И всё такие у меня были сны, странные,
разные сны, нечего говорить какие! Но только тогда начало мне тоже мерещиться, что…
Нет, это не так! Я опять не так рассказываю! Видишь, я тогда всё себя спрашивал: зачем я
так глуп, что если другие глупы и коли я знаю уж наверно, что они глупы, то сам не хочу
быть умнее? Потом я узнал, Соня, что если ждать, пока все станут умными, то слишком уж
долго будет… Потом я еще узнал, что никогда этого и не будет, что не переменятся люди, и
не переделать их никому, и труда не стоит тратить! Да, это так! Это их закон… Закон, Соня!
Это так!.. И я теперь знаю, Соня, что кто крепок и силен умом и духом, тот над ними и
властелин! Кто много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее может плюнуть, тот у них и
законодатель, а кто больше всех может посметь, тот и всех правее! Так доселе велось и так
всегда будет! Только слепой не разглядит!
Раскольников, говоря это, хоть и смотрел на Соню, но уж не заботился более: поймет
она или нет. Лихорадка вполне охватила его. Он был в каком-то мрачном восторге.
(Действительно, он слишком долго ни с кем не говорил!) Соня поняла, что этот мрачный
катехизис стал его верой и законом.
— Я догадался тогда, Соня, — продолжал он восторженно, — что власть дается только
тому, кто посмеет наклониться и взять ее. Тут одно только, одно: стоит только посметь! У
меня тогда одна мысль выдумалась, в первый раз в жизни, которую никто и никогда еще до
меня не выдумывал! Никто! Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни
единый до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять
просто-запросто всё за хвост и стряхнуть к черту! Я… я захотел осмелиться и убил… я
только осмелиться захотел, Соня, вот вся причина!
— О, молчите, молчите! — вскрикнула Соня, всплеснув руками. — От бога вы отошли,
и вас бог поразил, дьяволу предал!..
— Кстати, Соня, это когда я в темноте-то лежал и мне всё представлялось, это ведь
дьявол смущал меня? а?
— Молчите! Не смейтесь, богохульник, ничего, ничего-то вы не понимаете! О господи!
Ничего-то, ничего-то он не поймет!
— Молчи, Соня, я совсем не смеюсь, я ведь и сам знаю, что меня черт тащил. Молчи,
Соня, молчи! — повторил он мрачно и настойчиво. — Я всё знаю. Всё это я уже передумал и
перешептал себе, когда лежал тогда в темноте… Всё это я сам с собой переспорил, до
последней малейшей черты, и всё знаю, всё! И так надоела, так надоела мне тогда вся эта
болтовня! Я всё хотел забыть и вновь начать, Соня, и перестать болтать! И неужели ты
думаешь, что я как дурак пошел, очертя голову? Я пошел как умник, и это-то меня и
сгубило! И неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя
спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? — то, стало быть, не имею права
власть иметь. Или что если задаю вопрос: вошь ли человек? — то, стало быть, уж не вошь
человек для меня , а вошь для того, кому этого и в голову не заходит и кто прямо без
вопросов идет… Уж если я столько дней промучился: пошел ли бы Наполеон или нет? — так
ведь уж ясно чувствовал, что я не Наполеон… Всю, всю муку всей этой болтовни я
выдержал, Соня, и всю ее с плеч стряхнуть пожелал: я захотел, Соня, убить без казуистики,
убить для себя, для себя одного! Я лгать не хотел в этом даже себе! Не для того, чтобы
матери помочь, я убил — вздор! Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть,
сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто убил; для себя убил, для себя одного:
а там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук, ловил бы всех в
паутину и из всех живые соки высасывал, мне, в ту минуту, всё равно должно было быть!.. И
не деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я убил; не столько деньги нужны были, как