Page 235 - Преступление и наказание

точно пронзенная, она вздрогнула, вскрикнула и бросилась, сама не зная для чего, перед ним
на колени.
— Что вы, что вы это над собой сделали! — отчаянно проговорила она и, вскочив с
колен, бросилась ему на шею, обняла его и крепко-крепко сжала его руками.
Раскольников отшатнулся и с грустною улыбкой посмотрел на нее:
— Странная какая ты, Соня, — обнимаешь и целуешь, когда я тебе сказал про это.
Себя ты не помнишь.
— Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете! — воскликнула она, как в
исступлении, не слыхав его замечания, и вдруг заплакала навзрыд, как в истерике.
Давно уже незнакомое ему чувство волной хлынуло в его душу и разом размягчило ее.
Он не сопротивлялся ему: две слезы выкатились из его глаз и повисли на ресницах.
— Так не оставишь меня, Соня? — говорил он, чуть не с надеждой смотря на нее.
— Нет, нет; никогда и нигде! — вскрикнула Соня, — за тобой пойду, всюду пойду! О
господи!.. Ох, я несчастная!.. И зачем, зачем я тебя прежде не знала! Зачем ты прежде не
приходил? О господи!
— Вот и пришел.
— Теперь-то! О, что теперь делать!.. Вместе, вместе! — повторяла она как бы в
забытьи и вновь обнимала его, — в каторгу с тобой вместе пойду! — Его как бы вдруг
передернуло, прежняя, ненавистная и почти надменная улыбка выдавилась на губах его.
— Я, Соня, еще в каторгу-то, может, и не хочу идти, — сказал он.
Соня быстро на него посмотрела.
После первого, страстного и мучительного сочувствия к несчастному опять страшная
идея убийства поразила ее. В переменившемся тоне его слов ей вдруг послышался убийца.
Она с изумлением глядела на него. Ей ничего еще не было известно, ни зачем, ни как, ни для
чего это было. Теперь все эти вопросы разом вспыхнули в ее сознании. И опять она не
поверила: «Он, он убийца! Да разве это возможно?»
— Да что это! Да где это я стою! — проговорила она в глубоком недоумении, как будто
еще не придя в себя, — да как вы, вы, такой… могли на это решиться?.. Да что это!
— Ну да, чтоб ограбить. Перестань, Соня! — как-то устало и даже как бы с досадой
ответил он.
Соня стояла как бы ошеломленная, но вдруг вскричала:
— Ты был голоден! ты… чтобы матери помочь? Да?
— Нет, Соня, нет, — бормотал он, отвернувшись и свесив голову, — не был я так
голоден… я действительно хотел помочь матери, но… и это не совсем верно… не мучь меня,
Соня!
Соня всплеснула руками.
— Да неужель, неужель это всё взаправду! Господи, да какая же это правда! Кто же
этому может поверить?.. И как же, как же вы сами последнее отдаете, а убили, чтоб
ограбить! А!.. — вскрикнула она вдруг, — те деньги, что Катерине Ивановне отдали… те
деньги… Господи, да неужели ж и те деньги…
— Нет, Соня, — торопливо прервал он, — эти деньги были не те, успокойся! Эти
деньги мне мать прислала, через одного купца, и получил я их больной, в тот же день, как и
отдал… Разумихин видел… он же и получал за меня… эти деньги мои, мои собственные,
настоящие мои.
Соня слушала его в недоумении и из всех сил старалась что-то сообразить.
— А те деньги… я, впрочем, даже и не знаю, были ли там и деньги-то, — прибавил
он тихо и как бы в раздумье, — я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый… полный,
тугой такой кошелек… да я не посмотрел в него; не успел, должно быть… Ну а вещи,
какие-то всё запонки да цепочки, — я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на В-м
проспекте под камень схоронил, на другое же утро. Всё там и теперь лежит.
Соня из всех сил слушала.
— Ну, так зачем же… как же вы сказали: чтоб ограбить, а сами ничего не взяли? —