Page 237 - Преступление и наказание

наконец догадался (вдруг как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы
ему не пришло, что это не монументально… и даже не понял бы он совсем: чего тут
коробиться? И уж если бы только не было ему другой дороги, то задушил бы так, что и
пикнуть бы не дал, без всякой задумчивости!.. Ну и я… вышел из задумчивости… задушил…
по примеру авторитета… И это точь-в-точь так и было! Тебе смешно? Да, Соня, тут всего
смешнее то, что, может, именно оно так и было…
Соне вовсе не было смешно.
— Вы лучше говорите мне прямо… без примеров, — еще робче и чуть слышно
попросила она.
Он поворотился к ней, грустно посмотрел на нее и взял ее за руки.
— Ты опять права, Соня. Это всё ведь вздор, почти одна болтовня! Видишь: ты ведь
знаешь, что у матери моей почти ничего нет. Сестра получила воспитание, случайно, и
осуждена таскаться в гувернантках. Все их надежды были на одного меня. Я учился, но
содержать себя в университете не мог и на время принужден был выйти. Если бы даже и так
тянулось, то лет через десять, через двенадцать (если б обернулись хорошо обстоятельства) я
все-таки мог надеяться стать каким-нибудь учителем или чиновником, с тысячью рублями
жалованья… (Он говорил как будто заученное). А к тому времени мать высохла бы от забот
и от горя, и мне все-таки не удалось бы успокоить ее, а сестра… ну, с сестрой могло бы еще
и хуже случиться!.. Да и что за охота всю жизнь мимо всего проходить и от всего
отвертываться, про мать забыть, а сестрину обиду, например, почтительно перенесть? Для
чего? Для того ль, чтоб, их схоронив, новых нажить — жену да детей, и тоже потом без
гроша и без куска оставить? Ну… ну, вот я и решил, завладев старухиными деньгами,
употребить их на мои первые годы, не мучая мать, на обеспечение себя в университете, на
первые шаги после университета, — и сделать всё это широко, радикально, так чтоб уж
совершенно всю новую карьеру устроить и на новую, независимую дорогу стать… Ну… ну,
вот и всё… Ну, разумеется, что я убил старуху, — это я худо сделал… ну, и довольно!
В каком-то бессилии дотащился он до конца рассказа и поник головой.
— Ох, это не то, не то, — в тоске восклицала Соня, — и разве можно так… нет, это не
так, не так!
— Сама видишь, что не так!.. А я ведь искренно рассказал, правду!
— Да какая ж это правда! О господи!
— Я ведь только вошь убил, Соня, бесполезную, гадкую, зловредную.
— Это человек-то вошь!
— Да ведь и я знаю, что не вошь, — ответил он, странно смотря на нее. — А впрочем, я
вру, Соня, — прибавил он, — давно уже вру… Это всё не то; ты справедливо говоришь.
Совсем, совсем, совсем тут другие причины!.. Я давно ни с кем не говорил, Соня… Голова у
меня теперь очень болит.
Глаза его горели лихорадочным огнем. Он почти начинал бредить; беспокойная улыбка
бродила на его губах. Сквозь возбужденное состояние духа уже проглядывало страшное
бессилие. Соня поняла, как он мучается. У ней тоже голова начинала кружиться. И странно
он так говорил: как будто и понятно что-то, но… «но как же! Как же! О господи!» И она
ломала руки в отчаянии.
— Нет, Соня, это не то! — начал он опять, вдруг поднимая голову, как будто
внезапный поворот мыслей поразил и вновь возбудил его, — это не то! А лучше…
предположи (да! этак действительно лучше!), предположи, что я самолюбив, завистлив, зол,
мерзок, мстителен, ну… и, пожалуй, еще наклонен к сумасшествию. (Уж пусть всё зараз!
Про сумасшествие-то говорили прежде, я заметил!) Я вот тебе сказал давеча, что в
университете себя содержать не мог. А знаешь ли ты, что я, может, и мог? Мать прислала бы,
чтобы внести, что надо, а на сапоги, платье и на хлеб я бы и сам заработал; наверно! Уроки
выходили; по полтиннику предлагали. Работает же Разумихин! Да я озлился и не захотел.
Именно озлился (это слово хорошее!). Я тогда, как паук, к себе в угол забился. Ты ведь была
в моей конуре, видела… А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и