Page 239 - Преступление и наказание

другое… Я это всё теперь знаю… Пойми меня: может быть, тою же дорогой идя, я уже
никогда более не повторил бы убийства. Мне другое надо было узнать, другое толкало меня
под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек?
Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я
дрожащая или право имею…
— Убивать? Убивать-то право имеете? — всплеснула руками Соня.
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но
презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать: что
черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить,
потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел
теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я
тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!
— И убили! Убили!
— Да ведь как убил-то? Разве так убивают? Разве так идут убивать, как я тогда шел! Я
тебе когда-нибудь расскажу, как я шел… Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не
старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!.. А старушонку эту черт убил, а не
я… Довольно, довольно, Соня, довольно! Оставь меня, — вскричал он вдруг в судорожной
тоске, — оставь меня!
Он облокотился на колена и, как в клещах, стиснул себе ладонями голову.
— Экое страдание! — вырвался мучительный вопль у Сони.
— Ну, что теперь делать, говори! — спросил он, вдруг подняв голову и с безобразно
искаженным от отчаяния лицом смотря на нее.
— Что делать! — воскликнула она, вдруг вскочив с места, и глаза ее, доселе полные
слез, вдруг засверкали. — Встань! (Она схватила его за плечо; он приподнялся, смотря на нее
почти в изумлении). Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй
сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре
стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Тогда бог опять тебе жизни пошлет. Пойдешь?
Пойдешь? — спрашивала она его, вся дрожа, точно в припадке, схватив его за обе руки,
крепко стиснув их в своих руках и смотря на него огневым взглядом.
Он изумился и был даже поражен ее внезапным восторгом.
— Это ты про каторгу, что ли, Соня? Донести, что ль, на себя надо? — спросил он
мрачно.
— Страдание принять и искупить себя им, вот что надо.
— Нет! Не пойду я к ним, Соня.
— А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с чем будешь? — восклицала Соня. —
Разве это теперь возможно? Ну как ты с матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними-то
что теперь будет!) Да что я! Ведь ты уж бросил мать и сестру. Вот ведь уж бросил же,
бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это всё знает сам! Ну как же, как же
без человека-то прожить! Что с тобой теперь будет!
— Не будь ребенком, Соня, — тихо проговорил он. — В чем я виноват перед ними?
Зачем пойду? Что им скажу? Всё это один только призрак… Они сами миллионами людей
изводят, да еще за добродетель почитают. Плуты и подлецы они, Соня!.. Не пойду. И что я
скажу: что убил, а денег взять не посмел, под камень спрятал? — прибавил он с едкою
усмешкой. — Так ведь они же надо мной сами смеяться будут, скажут: дурак, что не взял.
Трус и дурак! Ничего, ничего не поймут они, Соня, и недостойны понять. Зачем я пойду? Не
пойду. Не будь ребенком, Соня…
— Замучаешься, замучаешься, — повторяла она, в отчаянной мольбе простирая к нему
руки.
— Я, может, на себя еще наклепал, — мрачно заметил он, как бы в задумчивости, —
может, я еще человек, а не вошь и поторопился себя осудить… Я еще поборюсь.
Надменная усмешка выдавливалась на губах его.
— Этакую-то муку нести! Да ведь целую жизнь, целую жизнь!..