Page 240 - Преступление и наказание

— Привыкну… — проговорил он угрюмо и вдумчиво. — Слушай, — начал он через
минуту, — полно плакать, пора о деле: я пришел тебе сказать, что меня теперь ищут, ловят…
— Ах! — вскрикнула Соня испуганно.
— Ну, что же ты вскрикнула! Сама желаешь, чтоб я в каторгу пошел, а теперь
испугалась? Только вот что: я им не дамся. Я еще с ними поборюсь, и ничего не сделают.
Нет у них настоящих улик. Вчера я был в большой опасности и думал, что уж погиб; сегодня
же дело поправилось. Все улики их о двух концах, то есть их обвинения я в свою же пользу
могу обратить, понимаешь? и обращу; потому я теперь научился… Но в острог меня посадят
наверно. Если бы не один случай, то, может, и сегодня бы посадили, наверно, даже, может,
еще и посадят сегодня… Только это ничего, Соня: посижу, да и выпустят… потому нет у
них ни одного настоящего доказательства и не будет, слово даю. А с тем, что у них есть,
нельзя упечь человека. Ну, довольно… Я только, чтобы ты знала… С сестрой и с матерью я
постараюсь как-нибудь так сделать, чтоб их разуверить и не испугать… Сестра теперь,
впрочем, кажется, обеспечена… стало быть, и мать… Ну, вот и всё. Будь, впрочем,
осторожна. Будешь ко мне в острог ходить, когда я буду сидеть?
— О, буду! Буду!
Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой
берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно,
ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят. Да, это было странное и ужасное
ощущение! Идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь исход; он думал
сложить хоть часть своих мук, и вдруг, теперь, когда всё сердце ее обратилось к нему, он
вдруг почувствовал и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде.
— Соня, — сказал он, — уж лучше не ходи ко мне, когда я буду в остроге сидеть.
Соня не ответила, она плакала. Прошло несколько минут.
— Есть на тебе крест? — вдруг неожиданно спросила она, точно вдруг вспомнила.
Он сначала не понял вопроса.
— Нет, ведь нет? На, возьми вот этот, кипарисный. У меня другой остался, медный,
Лизаветин. Мы с Лизаветой крестами поменялись, она мне свой крест, а я ей свой образок
дала. Я теперь Лизаветин стану носить, а этот тебе. Возьми… ведь мой! Ведь мой! —
упрашивала она. — Вместе ведь страдать пойдем, вместе и крест понесем!..
— Дай! — сказал Раскольников. Ему не хотелось ее огорчить. Но он тотчас же
отдернул протянутую за крестом руку.
— Не теперь, Соня. Лучше потом, — прибавил он, чтоб ее успокоить.
— Да, да, лучше, лучше, — подхватила она с увлечением, — как пойдешь на страдание,
тогда и наденешь. Придешь ко мне, я надену на тебя, помолимся и пойдем.
В это мгновение кто-то три раза стукнул в дверь.
— Софья Семеновна, можно к вам? — послышался чей-то очень знакомый вежливый
голос.
Соня бросилась к дверям в испуге. Белокурая физиономия господина Лебезятникова
заглянула в комнату.

V

Лебезятников имел вид встревоженный.
— Я к вам, Софья Семеновна. Извините… Я так и думал, что вас застану, — обратился
он вдруг к Раскольникову, — то есть я ничего не думал… в этом роде… но я именно
думал… Там у нас Катерина Ивановна с ума сошла, — отрезал он вдруг Соне, бросив
Раскольникова.
Соня вскрикнула.