Page 123 - Хождение по мукам. Хмурое утро
P. 123

Дверь в купе дернули, – огонек свечи мигнул и разгорелся, – вошел Чугай.
                – Здорово, братки. – Под усиками рот его усмехался, выпуклые глаза перекатывались с
                Левки на Рощина. – А я вас ищу по всему поезду.
                Он сел рядом с Рощиным – напротив Левки. Взял пустую бутылку, встряхнул, понюхал,
                поставил.
                – А чего невеселые оба?

                – Характерами не сошлись, – сказал Левка, отворачиваясь от его насмешливого взгляда.
                – Ты при нем вроде как комиссар?

                – Не вроде, а поднимай выше, а ну – чего спрашиваешь.
                – Тем более должен понимать – на какую ответственную работу везешь товарища.
                Характер надо придержать. Ты, браток, выйди из купе, я с ним без тебя хочу поговорить.
                Чугай сидел плотно, – руки сложены на животе, ляжки широко раздвинуты; при огоньке
                свечи лицо его казалось розовым, как из фарфора, детская шапочка с ленточками чудом
                держалась на затылке. Он спокойно ожидал, когда Левка переживет унижение и
                подчинится.

                Засопев, надутый, багровый, Левка угрожающе взглянул на Рощина, шумно поднялся и,
                блеснув в дверях лакированными голенищами, вышел. Чугай задвинул дверь:

                – Чего вы с ним не поделили-то?
                – А пустяк, – сказал Рощин, – просто напились.

                – Так, правильно отвечаешь. Но вот что, браток, – ты поступил в мое прямое
                распоряжение, отвечать должен на каждый мой вопрос.

                Чугай пересел напротив и близко у свечи развернул четвертушку бумаги, подписанную
                батькой Махно, где сбитыми машиночными буквами, с грамматическими ошибками, без
                знаков препинания, было сказано, что Рощин отчисляется в распоряжение военно-
                революционного штаба Екатеринославского района.
                – Убедительно для тебя? (Рощин кивнул.) Вот и отлично. Скажи – что тебя привело в эту
                компанию?
                – Это – формальный допрос?

                – Формальный допрос, угадал. Не зная человека, довериться нельзя, да еще в таком
                важном деле. Согласен? (Рощин кивнул.) Кое-какие справки я о тебе навел…
                Неутешительно: враг, матерый враг ты, браток…

                Рощин вздохнул, откинулся на койке. За черным окном, где отражался огонек свечи,
                проносилась ночь, темная, как вечность. Ему стало спокойно. Тело мягко покачивалось.
                За эти трое суток, проведенных почти без сна, начинался третий допрос и, видимо,
                последний, окончательный. В конце концов, какую правду он мог рассказать о себе?
                Сложную, запутанную и мутную повесть о человеке, выгнанном в толчки неизвестными
                людьми из старого дома – с той улицы, где он родился, из своего царства. Но так ли это?
                Не сам ли он взял себя за шиворот и швырнул в помойку? Чего он, собственно,
                испугался? Что он, собственно, возненавидел? Так ли нужен был ему для счастья и
                старый дом, и старое уютное царство? Не призраки ли они его больного воображения?
                Вспоминать – так ничего разумного не найти в его поступках за этот год и ничего
                оправдывающего. Здесь, в купе, не суд с присяжными заседателями и красноречивым
                адвокатом, взмахивающим романтической гривой. Здесь с глазу на глаз нужно сделать
                почти невозможное – рассказать правду, не о поступках маленького человека, – это не
                важно, в этом разговоре они не в счет, – но о своем большом человеке… Здесь ты и
                подсудимый, и сам себе судья… И не важен и практический вывод из этого разговора, –
                если уж дошло дело до большого человека…

                – Ты чего бормочешь про себя, говори уж вслух, – сказал Чугай.
   118   119   120   121   122   123   124   125   126   127   128