Page 324 - Поднятая целина

всего на счет три штуки, и вот он мудрует, то одну наденет, то другую, не знает, в какой ему
в воскресенье в партию вступать лучше. Я уж смешком говорю ему: «Ты — как девка перед
свадьбой». А он злится, страшно! Злится, а виду не подает, только иной раз, когда я над ним
зачну подсмеиваться, он сразу глаза сделает узкими, и я уже знаю, что зараз он ругнется
черными словами, и я скоренько ухожу, не хочу его вовсе расстраивать…
Макар усмехнулся, подобрел глазами.
— Твоему мужу, милушка, это дело важнее, чем девке замуж выйти. Свадьба — плевое
дело! Перевенчали и домой помчали, как говорится, и дело с концом, а партия — это, девка,
такая музыка… одним словом, такая музыка… Хотя ты ни черта ничего не поймешь! Ты в
партейных рассуждениях и понятиях будешь плавать, как таракан во щах, чего же я с тобой
буду без толку гутарить, воду в ступе толочь? Одним словом, партия — это великое дело, и
это мое последнее слово. Ясно тебе?
— Ясно, Макарушка, только ты скажи, чтобы нам глины привезли возов десять.
— Скажу.
— И мелу на побелку стен.
— Скажу.
— И пару лошаденок с ребятишками, глину месить.
— Может, тебе ишо десяток штукатуров из Ростова представить? — с ехидцей
вопросил Макар, далеко отводя бритву, поворачиваясь к Майданниковой, как волк, всем
корпусом.
— Штукатурить сами будем, а лошадей дашь, иначе не управимся к воскресенью.
Макар вздохнул:
— Умеете вы, бабы, на шею добрым людям верхи садиться… Ну, да ладно, дадим и
лошадей, все представим в ваше распоряжение, только уходи ты, ради бога! Я через тебя
дополнительно два раза порезался! Мне с тобой ишо две минуты поговорить, и на мне
живого места не останется. Ясно?
В мужественном голосе Макара было столько жалобной просительности, что
Майданникова быстро повернулась, сказала: «Ну, прощай!» — и вышла. А через секунду
снова приоткрылась дверь.
— Ты извини меня, Макар…
— Чего ишо надо? — В голосе Макара звучала уже неприкрытая досада.
— Забыла сказать тебе спасибочко.
Дверь звучно захлопнулась. Макар вздрогнул и еще раз глубоко запустил бритву под
кожу.
— Тебе, то есть вам, спасибо, чертова дуреха, а мне не за что! — крикнул он вдогонку
и долго беззвучно смеялся.
И вот тот пустяк так развеселил всегда сурового Макара, что он до вечера улыбался про
себя, как только вспоминал о визите Кондратовой жены, о ее не вовремя сказанном
«спасибочко».

Дни стояли на редкость погожие, солнечные и безветренные. В субботу к вечеру школа
сияла снаружи безукоризненной побелкой стен, а внутри чисто вымытые и натертые битым
кирпичом полы были так девственно чисты, что всем, кто входил в школу, поневоле
хотелось передвигаться на цыпочках.
Открытое партийное собрание было назначено на шесть часов вечера, но уже с четырех
в школе собралось более полутораста человек, и сразу же во всех классах, несмотря на то что
окна и двери были открыты настежь, горько и крепко запахло самосадом, мужским,
спиртовой крепости потом и запахом дешевой помады и такого же мыла — от сбившихся в
кучу разнаряженных девок и баб.
Впервые в Гремячем Логу проводилось открытое партсобрание по приему в партию
новых членов, да еще своих хуторян, а потому к шести часам весь Гремячий Лог, за