Page 323 - Поднятая целина

22

За два дня до собрания гремяченской партячейки к Нагульнову на квартиру пришли
шесть колхозниц. Было раннее утро, и женщины постеснялись толпой идти в хату. Они
чинно расселись на ступеньках крыльца, на завалинке, и тогда жена Кондрата
Майданникова, поправив на голове чистый, густо подсиненный платок, спросила:
— Мне, что ль, идти к нему, бабоньки?
— Иди ты, коль сама назвалась, — за всех ответила сидевшая на нижней ступеньке
жена Агафона Дубцова.
Макар брился в своей комнатке, изогнувшись дугой, неловко сидя перед крохотным
осколком зеркала, кое-как прилаженным к цветочному горшку. Старая, тупая бритва с
треском, похожим на электрические разряды, счищала со смуглых щек Макара черную
жесткую щетину, а сам он страдальчески морщился, кряхтел, иногда глухо рычал, изредка
вытирая рукавом исподней рубахи выступившие на глазах слезы. Он умудрился несколько
раз порезаться, и жидкая мыльная пена на его щеках и шее была уже не белой, а неровно
розовой. Отраженное в тусклом зеркальце лицо Макара выражало попеременно разные
чувства: то тупую покорность судьбе, то сдержанную муку, то свирепое ожесточение; иногда
отчаянной решимостью оно напоминало лицо самоубийцы, надумавшего во что бы то ни
стало покончить жизнь при помощи бритвы.
Жена Майданникова, войдя в горницу, тихо поздоровалась. Макар живо повернул к ней
нахмуренное, перекосившееся от боли и окровавленное лицо, и бедная женщина испуганно
охнула, попятилась к порогу:
— Ой, родимец тебя забери! Да что уж ты это так окровенился? Ты бы хоть пошел
умылся, а то льет из тебя, как из резаного кабана!
— Не пужайся, чертова дура, садись, — ласково улыбаясь, приветствовал ее Макар. —
Бритва тупая, потому и порезался. Давно бы выкинуть ее надо, да жалко, привык мучиться с
проклятой. Она со мной две войны прошла, пятнадцать лет красоту мне наводила. Как же я
могу с ней расстаться? Да ты садись, я зараз управлюсь.
— Тупая, говоришь, бритва? — не зная, что сказать, переспросила Майданникова,
несмело садясь на лавку и стараясь не смотреть на Макара.
— До ужасти! Хоть конец… — Макар поперхнулся словом, два раза кашлянул,
скороговоркой закончил: — Хоть глаза завязывай и скоблись наизусть! Да ты, собственно,
чего явилась ни свет ни заря? Что у тебя там стряслось? Уж не паралик ли Кондрата разбил?
— Нет, он здоровый. Да я не одна пришла, нас шестеро баб к твоей милости.
— С какой нуждой?
— Послезавтра ты будешь наших мужей в свою партию принимать, так вот мы хотели
к этому дню школу в порядок произвесть.
— Сами додумались или мужья подсказали?
— Да у нас, что же, своего ума нехватка? Мелко ты нас крошишь, товарищ Нагульнов!
— Ну что ж, ежли сами догадались — доброе дело!
— Помазать и побелить снутри и снаружи хотим.
— Вовсе хорошее дело! Одобряю целиком и полностью, только поимейте в виду, что
трудодни за эту работу начислять не будем. Это — дело общественное.
— Какие же трудодни, ежели мы своей охотой беремся? Только ты скажи бригадиру,
чтобы он нас на другую работу не выгонял. Нас шестеро душ, запиши нас на бумажку.
— Бригадиру скажу, а писать тут нечего, и без вас бюрократизму и разной писанины
хватает.
Майданникова встала, помолчав немного, взглянула сбоку на Макара, тихо
улыбнулась:
— А мой-то не хуже тебя чудак, ажник почуднее будет… Люди говорят, что он на
полях зараз каждый божий день броется, а домой придет — рубахи примеряет… У него их