Page 325 - Поднятая целина

исключением детей и лежачих больных, был либо в школе, либо возле нее. В степи, на
полевых станах не осталось ни одной души, все явились в хутор, и даже хуторский пастух
дед Агей бросил стадо на попечение подпаска, пришел в школу приодетый, с тщательно
расчесанной бородой и в старинных, сильно поношенных сапогах с дутыми голенищами. Так
необычен был вид его, обутого, старательно наряженного, без кнута и холщовой сумки на
боку, что многие пожилые казаки не узнавали его с первого взгляда и здоровались, как с
незнакомым пришельцем.
Ровно в шесть часов Макар Нагульнов встал из-за стола, покрытого красной сатиновой
скатертью, оглядел густые ряды колхозников, тесно сидевших за партами и стоявших в
проходах. Глухой шум голосов и чей-то визгливый женский смех в самом последнем ряду не
стихали. Тогда Макар высоко поднял руку:
— А ну, уймитесь трошки, которые самые горластые, и особенно бабы! Прошу
соблюдать всевозможную тишину и считаю открытое партийное собрание гремяченской
ячейки ВКП(б) открытым. Слово имеет товарищ Нагульнов, то есть я самый. На повестке
дня у нас один вопрос: о приеме в партию новых наших членов. Поступило к нам несколько
штук заявлений, и в их числе — заявление от нашего хуторца Кондрата Майданникова,
какого вы все знаете как облупленного. Но порядок и устав партии требует его обсуждения.
Прошу всех, как партейных, так и прочих беспартейных товарищей и граждан,
высказываться по существу Кондрата, кто и как вздумает, кто — «за», а кто, может быть, и
«против». Противное высказывание называется отводом. «Даю, мол, отвод товарищу
Майданникову», — а тогда уже выкладывай факты, почему Майданников недостоин быть в
партии. Нам нужны порочные факты, только такие мы можем принимать в рассуждение, а
рассусоливать вокруг да около и трепаться насчет человека без фактов — дело дохлое. Такой
трепотни мы и в расчет не будем брать. Но спервоначалу я зачитаю маленькое заявленьице
Кондрата Майданникова, потом он расскажет про свою автобиографию, то есть про
описание своей прошедшей, текущей и будущей жизни, а потом уже валяйте вы, кто и во что
горазд, в смысле товарища нашего Майданникова. Задача ясная? Ясная. Стало быть,
действую, то есть зачитываю заявление.
Нагульнов прочитал заявление, разгладил листок бумаги на столе и положил на него
свою длинную, тяжелую ладонь. Многих бессонных ночей и мучительных раздумий стоил
Кондрату этот листок, вырванный из ученической тетради… И теперь Кондрат, изредка
взглядывая то на сидевших за столом коммунистов, то на своих соседей по парте необычным
для него, робким взглядом, волновался так, что на лбу у него выступили крупные капли пота
и лицо казалось словно бы обрызганным дождем.
В нескольких словах он рассказал о своей жизни, мучительно подыскивая слова,
надолго умолкая, хмурясь и одновременно улыбаясь, вымученной, жалкой улыбкой.
Любишкин не выдержал, громко сказал:
— И чего ты своей житухи стесняешься? Чего мнешься, как конь на привязи? Житуха у
тебя хорошая, шпарь смелее, Кондрат!
— Я все сказал, — тихо ответил Майданников, садясь и зябко поводя плечами.
У него было такое ощущение, будто вышел он раздетый из парно-теплой хаты на
мороз…
После недолгого молчания поднялся Давыдов. Он коротко, но горячо говорил о
Майданникове, увлекающем своим трудом остальных колхозников, привел его в пример
другим, под конец убежденно заявил:
— Вполне достоин быть в рядах нашей партии, факт!
Еще несколько выступавших говорили о Майданникове тепло и доброжелательно. Их
не раз прерывали одобрительными криками:
— Правильно!
— Хорош хозяин!
— Оберегает колхозный интерес.
— Этот общественную копейку не уронит, а ежели уронит — одну — подымет две.