Page 328 - Поднятая целина

дудки! В партийном уставе нету такой графы, чтобы старикам запретно было говорить, это я
точно знаю! И как у тебя язык поворачивается говорить про меня, будто я бессовестный? Ты
бы свою Лушку совестил, пока она подолом от тебя не замахала в неизвестные края, а мне
даже старуха моя сроду не говорила, что я бесстыжий. Обидел ты меня, Макарушка, до
смерти!
Щукарь все же уронил заветную слезу, вытер глаз рукавом рубахи, однако продолжал с
прежним накалом:
— Но я такой человек, что кому хошь не смолчу, и на закрытом партейном собрании я
доберусь и до тебя, Макарушка, да так, что ты из-под меня не вырвешься, не на таковского
ты напал! Я отчаянный, когда разойдусь, уж кому-кому, а тебе бы это надо знать и разуметь,
ить мы же с тобой темные друзья, весь хутор про это знает. И давние мы друзья, так что ты
окончательно берегись меня и моей критики и самокритики! Я никому спуску не даю,
поимейте это в виду все, кто хочет партию загрязнять!
Перекосив левую бровь, Нагульнов повернулся к Давыдову, шепнул:
— Вывести его? Сорвет собрание! И как ты не догадался командировать его
куда-нибудь на нынешний день! Попала деду шлея под хвост, зараз ему удержу не будет…
Но Давыдов левой рукой заслонил лицо газетой, а правой вытирал слезы, он не мог от
смеха слова сказать и только отрицательно качал головой. Нагульнов, обуреваемый великой
досадой, пожал плечами, снова вперил гневный взор в деда Щукаря. А тот как ни в чем не
бывало продолжал, торопясь и захлебываясь:
— Раз у нас открытое собрание, то должен ты, Кондратушка, то же самое открыто
сказать: когда ты вступил в колхоз и вел сдавать в колхоз свою пару быков, кричал ты по
ним слезьми или нет?
— Вопрос, к делу не относящийся! — крикнул Демка Ушаков.
— Пустой вопрос! Чего ты тут яишную скорлупу перебираешь? — поддержал его
Устин Рыкалин.
— Нет, не пустой, не яишный вопрос, а я дело спрашиваю! И вы, доброхоты, заткните
глотки! — стараясь перекричать их, багровея от натуги, заорал дед Щукарь.
Выждав тишины, уже тихо и вкрадчиво, он заговорил:
— Может, ты не помнишь, Кондратушка, а я помню, что гнал ты утром быков на
обчественный баз, а у самого глаза были по кулаку и красные, как у крола или, скажем, как у
старого кобеля спросонок. Вот ты и ответствуй, как попу на духу: было такое дело?
Майданников встал, смущенно одернул рубаху, коротко посмотрел на деда Щукаря
затуманенными глазами, но ответил со сдержанной твердостью:
— Было такое дело. Не потаюсь, всплакнул. Жалко было расставаться. Мне эти быки не
от родителя в наследство достались, а нажил их сам, своим горбом. Они мне нелегко
достались, эти быки! Это дело прошлое, отец. А что тут для партии вредного от моих
прошедших слез?
— Как это — что вредного? — возмутился Щукарь. — Да ты куда со своими быками
шел? Ты милок, в социлизм шел, вот куда ты с ними направлялся! А после социлизма что у
нас будет? А будет у нас полный коммунизм, вот что будет, это я тебе прямо скажу! Я у
Макарушки Нагульнова, можно сказать, вывелся на дому, все вы предсидящие тут знаете,
что мы с ним огромадные друзья, и я у него разных знаниев зачерпываю, сколько в
пригоршни влезет: по ночам то разные толстые книжки, сурьезные, без картинок,
прочитываю, то словарь читаю, ученые слова норовлю запомнить, но тут старость моя, язви
ее в душу, подводит! Память стала — как штаны с порватыми карманами, что ни положи —
наскрозь проскакивает, да и шабаш! А уж ежели какая-нибудь тонкая брошюрка мне
попадется, эта из рук не вырвется! Все как есть упомню! Вот я какой бываю, когда разойдусь
на разное и тому подобное чтение! Многое я разных брошюров прочитал и до точности знаю
и могу спорить с кем угодно, хучь до третьих кочетов, что после социлизма припожалует к
нам коммунизм, категорически вам заявляю! Тут-то меня и одолевает сомнительность,
Кондратушка… В социлизм ты входил, слезьми умываючись, а в коммунизм как же ты