Page 355 - Поднятая целина

звездное небо. Давыдов сказал:
— Завтра у нас опять ранний подъем, давайте моститься спать. Ты, Варюха, ложись на
дрожках, бери мое пальто, укроешься им, а мы с дедушкой пристроимся под стогом.
— Правильное решение ты принимаешь, Семушка, — обрадованно одобрил Щукарь,
весьма довольный тем обстоятельством, что Давыдов ложится именно с ним.
Нечего греха таить, старику было страшновато ночевать одному в чужой безлюдной
степи.
Давыдов лежал на спине, закинув руки за голову, смотрел в разверстое над ним
бледно-синее небо. Нашел глазами Большую Медведицу, вздохнул, а потом поймал себя на
том, что чему-то неосознанно улыбается.
Только к полуночи остыла накаленная за день земля и стало по-настоящему прохладно.
Где-то недалеко, в балке наверное, был пруд или степной лиман. От него потянуло запахом
ила, камыша. Совсем недалеко ударил перепел. Послышалось неуверенное, всего лишь в
несколько голосов, кваканье лягушек. «Сплю, сплю!» — сонно прокричала в ночи маленькая
сова…
Давыдов стал дремать, но тут в сене прошуршала мышь, и дед Щукарь вскочил с
бешеным проворством, тормоша Давыдова, заговорил:
— Сема, ты слышишь?! Ну, и выбрали место, язви его! В этом стогу, небось, ужаков и
змей полно. Слышишь, шуршат, проклятые? Какие-то совы кричат, как на кладбище… Давай
переезжать в другое место с этого гиблого угодья!
— Спи, не выдумывай, — сонно отозвался Давыдов.
Щукарь снова лег, долго ворочался, со всех сторон подтыкал под себя плащ, бормоча:
— Говорил же тебе — давай на арбе поедем, так нет, захотелось тебе на дрожках фасон
давить. Вот теперь и радуйся. То бы мы из дому настелили полную арбу своего, природного
сена и ехали бы спокойничко, и спали б зараз все трое на этой арбе, а то теперь, пожалуйста,
гнись под чужим стогом, как бездомная собака. Варьке добро, она спит наверху, в укрытии,
барыня барыняй, а тут — в головах шуршит, с боков шуршит, в ногах шуршит, а чума его
знает, что оно там шуршит? Вот уснешь подползет к тебе гадюка, тяпнет в притимное место,
вот ты и отжениховался! А ить она, проклятая, куда укусит, а то и с копыт долой. Вот тогда
твоя Варька слез корыто прольет, а что толку?.. Меня любой гадюке кусать резона нет, у
меня мясо старое, жилистое, да к тому же от меня козлом воняет, — потому как Трофим
рядом со мной часто спит на сеновале, — а гадюки козлиного духа не любят. Ясное дело, ей
тебя кусать, а не меня… Давай переезжать с этого места!
Давыдов с досадою сказал:
— Ты сегодня угомонишься, дед? Ну, куда мы среди ночи поедем?
Дед Щукарь печально ответил:
— Завез ты меня в пропащее место — знал бы, хучь со старухой попрощался бы, а то
поехал, как сроду не венчанный. Так не будешь трогаться с места, жаль моя?
— Нет. Спи, старик.
Тяжело вздыхая и крестясь, дед Щукарь сказал:
— И рад бы уснуть, Семушка, да ить страх в глазах. Тут сердце от страху стукотит в
грудях, тут сова эта треклятая орет, хучь бы она подавилась…
Под размеренные причитания Щукаря Давыдов крепко уснул.
Проснулся он перед восходом солнца. Рядом с ним, привалившись боком к стенке стога
и поджав ноги, сидела Варя и перебирала на его лбу спутанные пряди волос, — и так нежны
и осторожны были касания ее девичьих пальцев, что Давыдов, уже проснувшись, еле
ощущал их. А на ее месте, на дрожках, укрывшись давыдовским пальто, крепко спал дед
Щукарь.
Розовая, как эта зоренька. Варя тихонько сказала:
— А я уже сбегала к пруду, умылась. Буди дедушку, давай ехать! — Она легко
прижалась губами к колючей щеке Давыдова, пружинисто вскочила на ноги. — Пойдешь
умываться, Сема? Я покажу дорогу к пруду.