Page 354 - Поднятая целина

свадьба. Впереди сучонка бежит, а за ней, как полагается, вязанка кобелей, штук тридцать,
если не больше. А тогда наши хуторные, будь они прокляты, развели этих собак столько, что
не счесть. В каждом дворе — по два, по три кобеля, да каких! Любой из них хуже тигры
лютой, и ростом каждый чуть не с телка. Все сундуки свои берегли хозяева да погреба. А что
толку? Один черт, война у них все порастрясла… И вот эта свадьба — мне навстречу. Я, не
будь дурак, бросил уздечку и, как самый лихой кот, в один секунд взлетел на телеграфный
столб, окорачил его ногами, сижу. А тут, как на грех, этот учитель на своей машине,
колесами блестит, правилом от машины. Ну, они его и огарновали. Бросил он машину,
топчется на одном месте, я ему шумлю: «Дурак, лезь ко мне на столб, а то они тебя зараз на
ленты всего распустят!» Полез он, бедняга, ко мне, да опоздал малость: как только он
ухватился за столб, они с него в один секунд спустили и новые дигоналевые штаны, и
форменный пиджак с золотыми пуговицами, и все исподнее. А самые лютые из кобелей уже
кое в каком месте до голого мяса добрались.
Потешились они над ним всласть и побегли своей собачьей дорогой. А он сидит на
столбу, и только на нем и радости, что одна фуражка с кокардой, и то козырек он поломал,
когда лез на столб.
Спустились мы с ним с нашего убежища — он спервоначалу, а я следом за ним: я же
выше сидел, под самыми чашечками, через какие провода тянут. Вот по порядку и слезли —
он, как есть, голый, а на мне простая рубаха и одни холщовые штаны. Он и просит меня:
«Дядя, уступи мне на время твои штаны, я через полчаса тебе верну их». Говорю ему:
«Милый человек, как же я тебе их уступлю, ежели я без исподних? Ты уедешь на своей
машине, а я без штанов буду вокруг столба крутиться среди бела дня? Рубаху уступлю на
время, а штаны, извиняй, не могу». Надел он мою рубаху ногами в рукава, пошел, горемыка,
потихонечку. Ему весь резон бы рысью бечь — а как он побежит, ежели он шагом идет, и то
как стреноженный конь? Ну, и увидала его в моей рубахе купецкая дочка — его невеста… В
этот же день и кончилась ихняя любовь. Пришлось ему эстренно переводиться в другую
школу. А через неделю от такого пришествия — тут тебе и страма, тут и страх от собак, тут
тебе и невеста бросила, и вся любовь их рухнулась к едрене-фене — получил парень
скоротечную чахотку и помер. Но я этому не дюже верю: скорее всего, он от страху и от
страмы помер. Вот до чего она доводит, эта проклятая любовь, не говоря уж про разные
женитьбы и свадьбы. И ты бы, Семушка, жаль моя, сто раз подумал, допрежь чем жениться
на Варьке. Все они одним миром мазанные, и недаром мы их с Макарушкой теперь
ненавидим!
— Ладно, дед, я еще подумаю, — успокоил старика Давыдов, а сам, пользуясь тем, что
Щукарь закуривал, быстро притянул к себе Варю и поцеловал в висок, точно в том место, где
шевелился под встречным ветром пушистый завиток волос.
Утомленный собственным рассказом, а может быть, воспоминаниями, дед Щукарь
вскоре начал дремать, и Давыдов взял вожжи из его ослабевших рук. Одолеваемый
дремотою, дед Щукарь пробормотал:
— Вот спасибо тебе, жаль моя, ты помахай на жеребцов кнутом, а я часок присплю.
Язви ее со старостью! Как только солнце пригреет, так тебя сон начинает морить… А зимой,
чем ни дюжей холод, тем тебе дюжей спать хочется, того и гляди, замерзнешь во сне.
Маленький и щуплый, он лег между Варей и Давыдовым, протянувшись вдоль дрожек,
как кнут, и вскоре уже храпел, тонкой, фистулой.
А нагретая солнцем степь уже дышала всеми ароматами разнотравья, пресно
примешивался к запаху скошенных трав запах теплой дорожной пыли, нечетко синели
тонущие в мареве нити дальних горизонтов, — и жадными глазами оглядывала Варя
незнакомую ей задонскую, но все же бесконечно родную степь.

Ночевали они возле стога сена, проехав к вечеру более ста километров. Поужинали
взятыми из дому скромными харчишками, посидели немного возле дрожек, молча глядя на