Page 373 - Поднятая целина

А традиции? Славные традиции русской армии, вы про них забыли? Но ничего. Вы только
начните по приказу тех, кто думает за вас, а там… А там — аппетит приходит во время еды!
Надеюсь видеть вас, господин есаул, еще генерал-майором — в Новороссийске или, скажем,
в Москве, Судя по вашему нелюдимому виду, вы на многое способны! До встречи в
Каменске. И последнее: приказ о выступлении, единовременном всюду, где есть наши точки
сопротивления, будет дан особо, вы это понимаете. До свидания, до встречи в Каменске!
Холодно обнявшись с приезжавшими, распахнув двери горницы и встретив взгляд
трепетно стоявшего в сенях Якова Лукича, Половцев не сел, а упал на койку. Спустя немного
спросил у прижавшегося спиной к окну Лятьевского:
— Видали вы такого жука?
А Лятьевский презрительно махнул рукой:
— Езус-Мария, а чего вы хотели от этого русского воинства?! Вы спросите у меня,
господин Половцев: за каким только чертом я с вами связался?!
И еще одно трагическое происшествие случилось в этот день: в колодце утонул козел
Трофим. Будучи непостоянным по характеру, шляясь по хутору все ночи напролет, он,
очевидно, нарвался ночью на стаю гулящих собак, и те, ринувшись за ним в погоню,
принудили его прыгнуть через колодец, находившийся возле правления колхоза. Створка,
прикрывавшая устье колодца, по стариковской небрежности деда Щукаря была не прикрыта
с вечера, старый козел, напуганный собаками, их злой погоней, прыгнул через колодец и —
видно, скользнули старые копыта — сорвался вниз и утонул.
Вечером дед Щукарь вернулся с возом сена, захотел напоить своих жеребцов и,
пытаясь зачерпнуть воды, почувствовал, что ведро ткнулось во что-то мягкое. Все его
попытки набрать воды, как он ни старался водить из стороны в сторону веревкой,
привязывавшей ведро, закончились неудачей. Тогда старик, озаренный страшной догадкой,
сиротливыми глазами оглядел двор в надежде увидеть где-нибудь на крыше сарая своего
извечного недруга, но взгляд его бродил впустую: Трофима нигде не было. Дед Щукарь
торопливо пошел на сеновал, затем рысцой пробежал за ворота, — нигде Трофима не было…
Тогда Щукарь, заплаканный и жалкий в своем горе, вошел в комнату правления, где сидел
Давыдов, опустился на лавку.
— Ну, вот, Сема, жаль моя, дождались мы новой беды: наш Трофим-то, не иначе —
утоп в колодезе. Пойдем, добудем «кошку», надо его вытягивать.
— Загоревался? — улыбаясь, спросил Давыдов. — Ты же все время просил, чтобы его
зарезали.
— Мало ли что просил! — зло вскричал дед Щукарь. — Не зарезали, и слава богу! А
теперь как мне без него жить? Он меня каждый божий день под страхом держал, я с кнутом с
зари до вечера не расставался, держа от него оборону, а теперь какая моя будет жизня? Одна
гольная скука! Теперь хучь самому в колодезь кидайся вниз головою… Какая у нас с ним
была дружба? Да никакой! На одни баталии мы с ним сходились. Бывалоча, поймаю его,
проклятого, держу за рога, говорю: «Трофим, таковский сын, ты ить уж не молодой козел,
откуда же у тебя столько злобы? Откуда в тебе столько удали, что ты мне ни один секунд
спуска не даешь? Так и караулишь меня, чтобы поддать сзаду или откуда-нибудь сбоку. А
ить ты пойми, что я хворый человек и должен ты ко мне какое-то восчувствие иметь…» А он
смотрит на меня стоячим зраком, и ничего человеческого в его глазах не видно. Никакого
восчувствия в его глазах я не вижу. Потяну его через спину кнутом и говорю ему вослед:
«Беги, будь ты трижды проклят, старый паскудник! С тобой ни до чего путного не
договоришься!» А он, вражий сын, кинет задом, отбежит шагов на десять, начинает щипать
траву от нечего делать, как будто он, проклятый, голодный! А сам косит на меня своими
стоячими глазами и, должно быть, опять же норовит подстеречь меня. Потеха, а не жизня
была у нас с ним! «Потому что договориться с таким глупым идиотом, а по-простому — с
дураком, мне было никак невозможно! А вот зараз утоп, и мне его жалко, и жизня моя вовсе
обнищала… — Дед Щукарь жалостно всхлипнул и вытер рукавом грязной ситцевой рубахи
прослезившийся глаз.