Page 374 - Поднятая целина

Добыв в соседнем дворе «кошку», Давыдов и Щукарь извлекли из колодца уже
несколько размокшего Трофима. Давыдов, отворачивая от Щукаря лицо, спросил:
— Ну, а теперь что будем делать?
Дед Щукарь, по-прежнему всхлипывая и вытирая слезящийся глаз, ответил:
— Ты иди, Семушка, справляй свои государственные дела, а я его сам похороню. Это
не твое молодое дело, это — дело стариковское. Я его зарою, лиходея, чин по чину, посижу,
поплачу над его погибелью… Спаси Христос, что помог его вытянуть, один бы я не
управился: в нем же, в рогатом мерине, не меньше трех пудов будет… Он же разъелся на
даровых харчах, потому и утоп, дурак, а будь он полегче — перескочил бы через колодезь,
как миленький! Не иначе — разжелудили его эти собаки так, что он без ума летел через этот
колодезь. Да и какого ума с него было, со старого дурака, требовать? А ты мне, Семушка,
жаль моя, боль моя, дай на четвертинку водки, я его помяну вечером на сеновале. Домой, к
старухе, мне идти ни к чему: приду, а что от этого толку? Одно расстройство всех нервных
систем. И опять баталия? А мне это в моих годах вовсе ни к чему. А так я потихонечку
выпью, помяну покойника, напою жеребцов и усну, факт.
Давыдов, всеми силами пытаясь сдержать улыбку, вручил Щукарю десятку, обнял его
узенькие плечи.
— А ты, дед, по нем не очень горюй. На худой конец мы тебе нового козла купим.
Горестно покачивая головой, дед Щукарь ответил:
— Такого козла ни за какие деньги не купишь, не было и нет таких козлов на белом
свете! А мое горе при мне останется, — и пошел за лопатой, сгорбленный, жалкий,
трогательно смешной в своем искреннем горе.
На этом и кончился исполненный больших и малых событий день в Гремячем Логу.

29

Поужинав, Давыдов прошел к себе в горницу и только что присел к столу просмотреть
недавно принесенные ему с почты газеты, как услышал тихий стук в переплет оконной рамы.
Давыдов приоткрыл окно. Нагульнов, поставив ногу на завалинку, приглушенно сказал:
— Собирайся в дело! А ну-ка, пусти, я пролезу к тебе, расскажу…
Смугловатое лицо его было бледно, собрано. Он легко перекинул ногу через
подоконник, с ходу присел на табурет и стукнул кулаком по колену.
— Ну, вот, я тебя упреждал, Семен, по-нашему и вышло! Доглядел я все-таки одного:
пролежал битых два часа возле островновского куреня, гляжу — идет невысокенький, идет
осторожко, прислушивается, стало быть, кто-то из них, из этих самых субчиков… Припоздал
я в секрет, уже дюже стемнело. Припознился я, в поле ездил. А может, до него ишо один
пришел? Короче — пойдем, прихватим по пути Разметнова, ждать тут нечего. Мы их
возьмем там, у Лукича, свеженьких! А нет — так хоть этого одного заберем.
Давыдов сунул руку под подушку постели, достал пистолет.
— А как будем брать? Давай тут обговорим.
Нагульнов, закуривая, чуть приметно улыбнулся:
— Дело мне по прошлому знакомое. Так вот, слушай: тот невысокенький стукнул в
дверь, а вот так, как я тебе, в окно. Горенка у Якова Лукича в курене есть, с одной окошкой
во двор. Вот этот бандюга — в зипуне он или в плащишке, не разобрал в потемках, —
постучал в окно: кто-то, то ли Лукич, то ли сынок его Семен, чуть приоткрыл дверь, и он
прошел в хату. А когда подымался по порожкам — раз оглянулся, и когда входил в дверь —
второй раз глянул назад. Я-то, лежа за плетнем, видал все это. Учти, Семен, так добрые люди
не ходят, с такой волчьей опаской! Предлагаю такой план захвата: мы с тобой постучимся, а
Андрей ляжет со двора возле окна. Кто нам откроет — будем видать, но дверь в горницу я
помню, она первая направо, как войдешь в сенцы. Гляди, будет она запертая, придется с ходу
вышибать ее. Мы двое входим, и ежели какой сигнет в окно на уход — Андрей его стукнет.
Заберем этих ночных гостей живьем, очень даже просто! Я буду вышибать дверь, ты будешь