Page 378 - Поднятая целина

возле них коротать ночи приятственней. Детей у меня с роду не было, Андрюшенька, а тут
— как будто двух родных сынов сразу потерял… И щемит проклятое сердце день и ночь, и
никакого мне покою от него нету! — говорил он Разметнову.
А Разметнов — новый секретарь партячейки — делился своими опасениями с
Майданниковым:
— Ты примечаешь, Кондрат, как за это время страшно постарел наш дед Щукарь? В
тоску вдарился по ребятам и на себя ничуть не похожий сделался. Видать, скоро подомрет
старик… У него уже и голова трясется, и руки чернотой взялись. Ей-богу, наделает он нам
горя! Привыкли к нему, к старому чудаку, и без него вроде пустое место в хуторе останется.
Короче становились дни, прозрачнее — воздух. К могилам ветер нес со степи уже не
горький душок полыни, а запах свежеобмолоченной соломы с расположенных за хутором
гумен.
Когда шла молотьба, деду Щукарю было веселее: допоздна гремели на гумнах веялки,
глухо выстукивали по утрамбованной земле каменные катки, слышались людские
понукающие голоса и фырканье лошадей. А потом все стихло. Длиннее и темнее стали ночи,
и уже иные голоса зазвучали в ночи: журавлиный стон в аспидно-черном поднебесье,
грустный переклик казарок, сдержанный гогот гусей и посвист утиных крыльев.
— Тронулась птица в теплые края, — вздыхал в одиночестве дед Щукарь,
прислушиваясь к птичьему гомону, призывно падавшему с высоты.
Однажды вечером, когда уже стемнело, к Щукарю тихо подошла женщина, закутанная
в черный платок, молча остановилась.
— Кого бог принес? — спросил старик, тщетно стараясь разглядеть пришедшую.
— Это я, дедуня, Варя…
Дед Щукарь, насколько мог проворно, поднялся со скамейки:
— Касатушка моя, пришла-таки? А я уж думал, что ты про нас забыла… Ох,
Варюха-горюха, как же он нас с тобой осиротил! Проходи, милушка, в калитку, вот его
могилка, с краю… Ты побудь с ним, а я пойду лавку проведаю, замки проверю… Тут у меня
всякие дела, сторожую, делов у меня хватает на мою старость… Хватает, моя добрая.
Старик поспешно заковылял по площади и вернулся только через час. Варя стояла на
коленях в изголовье могилы Давыдова, но, заслышав деликатно предупреждающее
покашливание деда Щукаря, встала, вышла из калитки, качнулась, испуганно оперлась
рукою об ограду. Молча постояла. Молчал и старик. Потом она тихо сказала:
— Спасибо тебе, дедуня, что дал мне побыть тут, с ним, одной…
— Не за что. Как же ты теперича будешь, милушка?
— Приехала совсем. Нынче утром приехала, а сюда пришла поздно, чтобы люди не
видали…
— А как же с ученьем?
— Бросила. Наши без меня не проживут.
— Сема наш был бы недовольный, я так разумею.
— А что же мне делать, дедуня миленький? — Голос Вари дрогнул.
— Не советчик я тебе, милушка моя, гляди сама. Только ты его не обижай, ведь он
любил тебя, факт!
Варя быстро повернулась и не пошла, а побежала через площадь, давясь рыданиями,
она не в силах была даже попрощаться со стариком.
А в непроглядно-темном небе до зари звучали стонущие и куда-то зовущие голоса
журавлиных стай, и до зари, не смыкая глаз, сидел на скамеечке сгорбившийся дед Щукарь,
вздыхал, крестился и плакал…

Постепенно, изо дня в день, разматывался клубок контрреволюционного заговора и
готовившегося восстания на Дону.
На третьи сутки после смерти Давыдова приехавшие из Ростова в Гремячий Лог