Page 377 - Поднятая целина

Прошло два месяца. Так же плыли над Гремячим Логом белые, теперь уже по-осеннему
сбитые облака в высоком небе, выцветшем за жаркое лето, но уже червленой позолотой
покрылись листья тополей над гремяченской речкой, прозрачней и студеней стала в ней
вода, а на могилах Давыдова и Нагульнова, похороненных на хуторской площади, недалеко
от школы, появилась чахлая, взлелеянная скупым осенним солнцем, бледно-зеленая мурава.
И даже какой-то безвестный степной цветок, прижавшись к штакетнику ограды, запоздало
пытался утвердить свою жалкую жизнь. Зато три стебля подсолнушка, выросшие после
августовских дождей неподалеку от могил, сумели подняться в две четверти ростом и уже
слегка покачивались, когда над площадью дул низом ветер.
Много воды утекло в гремяченской речке за два месяца. Многое изменилось в хуторе.
Похоронив своих друзей, заметно сдал и неузнаваемо изменился дед Щукарь: он стал
нелюдим, неразговорчив, еще более, чем прежде, слезлив… После похорон пролежал дома,
не вставая с кровати, четверо суток, а когда поднялся, — старуха заметила, не скрывая
своего страха, что у него слегка перекосило рот и как бы повело на сторону всю левую
половину лица.
— Да что же это с тобой подеялось?! — в испуге воскликнула старуха, всплеснув
руками.
Немного косноязычно, но спокойно дед Щукарь ответил, вытирая ладонью слюну,
сочившуюся с левой стороны рта:
— А ничего такого особого. Вон какие молодые улеглись, а мне давно уж там
покоиться пора. Задача ясная?
Но когда медленно пошел к столу, оказалось, что приволакивает левую ногу.
Сворачивая папироску, с трудом поднял левую руку.
— Не иначе, старая, меня паралик стукнул, язви его! Что-то замечаю, я не такой стал,
каким был недавно, — сказал Щукарь, с удивлением рассматривая не повинующуюся ему
руку.
Через неделю он несколько окреп, уверенней стала походка, без особых усилий мог
владеть левой рукой, — но от должности кучера отказался наотрез. Придя в правление
колхоза, так и заявил новому председателю — Кондрату Майданникову.
— Отъездился я, милый Кондратушка, не под силу мне будет управляться с жеребцами.
— Мы с Разметновым о тебе уже думали, дедушка, — ответил Майданников. — А что,
ежели тебе заступить в ночные сторожа в сельпо? Построим тебе теплую будку к зиме,
поставим в ней чугунку, топчан сделаем, а тебе в зиму справим полушубок, тулуп, валенки.
Чем будет не житье? И жалованье будешь получать, и работа легкая, а главное — ты при
деле будешь. Ну, как, согласен?
— Спаси Христос, это мне подходящее. Спасибо, что не забываете про старика. Один
черт, я по ночам почти не сплю, а зараз и вовсе: Тоскую я по ребятам, Кондратушка, и сон
меня вовсе стал обегать… Ну, пойду, попрощаюсь с моими жеребцами — и домой. Кому же
вы их препоручаете?
— Старику Бесхлебнову.
— Он крепкий старик, а вот я уже подызносился, подкосили меня Макарушка с
Давыдовым, уняли у меня жизни… С ними-то, может, и я бы лишних год-два прожил, а без
них что-то мне тошновато стало на белом свете маячить… — грустно проговорил дед
Щукарь, вытирая глаза верхом старой фуражки.
С этой ночи стал он сторожевать.
Могилы Давыдова и Нагульнова, обнесенные невысокой оградой, были неподалеку,
напротив лавчонки сельпо, и на другой же день, вооружившись топором и пилой, дед
Щукарь соорудил возле могильной ограды небольшую скамеечку. Там он и стал
просиживать ночи.
— Все к моим родным поближе мощусь… И им со мной веселей будет лежать, и мне