Page 418 - Избранное

И вот, просидев пару недель в своем южном городе, он вдруг моментально сложился и,
никому ничего не сказав, дернул к своей особе в далекий Ленинград.
Он только в последний момент сказал своей супруге:
— Возникло чувство к другой. Расстаемся. Деньги буду посылать почтой.
И с этими словами махнул в Ленинград. Тем более она его туда усиленно звала. Она
ему говорила:
— Приезжай скорей. Я живу там совершенно одиноко. Совсем одна. Кончаю курс
науки. Ни от кого не завишу. И мы там будем продолжать наше чувство.
И теперь, перебирая в своей памяти эти нежные слова, полные глубокого значения, наш
поэт лихорадочно спешил поскорей с ней встретиться.
И он даже удивлялся, как это он не сообразил сразу выехать к ней, раз имелись такие
великолепные предпосылки.
Короче говоря, он прибыл к ней и вскоре держал ее в своих объятиях.
И они оба были так довольны, что и сказать нельзя.
Она его спросила: "Надолго ли?" И он ей поэтически ответил: "Навсегда!"
И они опять были очень довольны.
Но он у ней остановиться не мог, поскольку она жила не одна в общежитии.
Не без некоторого волнения он вдруг увидел в ее уютной комнате четыре постели, при
виде которых сердце оборвалось в его груди. Она сказала:
— Живу с тремя подругами по образованию.
Он сказал:
— Я это вижу и недоумеваю. Вы мне сказали о своем одиночестве, через что я имел
смелость приехать. Вы, кажется, мне прихвастнули.
Она сказала:
— Я это сказала — "живу одиноко" — не в смысле комнаты, а в смысле чувств и брака.
Он сказал:
— Ах, вон что. В таком случае это недоразумение.
После чего они снова обнялись и долго не могли друг на друга налюбоваться.
Он сказал:
— Ну, ничего. Я пока буду жить в гостинице. А там мы посмотрим. Может быть, вы
кончите образование или, может быть, я напишу какие-нибудь ценные стишки.
И она сказала:
— Вот и хорошо.
Он переехал в гостиницу "Гермес" и там стал с ней жить.
Но он порядочно уже поистратился и недоумевал, что же, собственно, будет дальше. К
тому же, на его несчастье, сразу после его приезда она была два дня подряд именинница. То
есть один день у нее были ее именины.
А наш поэт, зная немного жизнь, было уже совсем успокоился. Но на второй день, без
перерыва, ударило вдруг ее рождение. И наш поэт совершенно обезумел от трат на это. На
первый день он ей купил кондитерский крендель.
И думал — только и делов. Но, узнавши об рождении, он растерялся и купил ей бусы.
Каково же было его удивление, когда она, получив бусы, вдобавок сказала:
— Сегодня, по случаю моего дня рождения, я бы хотела в этих бусах пройтись с вами в
какой-нибудь коммерческий ресторан.
И при этом она сказала ему еще что-то про Блока, который в свое время тоже любил
почем зря бывать в ресторанах и в кондитерских.
И хотя он ей ответил уклончиво:
— То Блок…
Но все-таки вечером он с ней побывал в ресторане, где страдания его достигли
наивысшей силы по случаю порционных цен, о которых в Ростове слышали только мельком.
Нет, он не был скуп, наш поэт, но он, так сказать, совершенно вытряхнулся. И к тому
же, имея мелкобуржуазную сущность, он ей не решился сказать о своем крайнем положении.