Page 419 - Избранное

Хотя намекал, что в гостиницах ему беспокойно. Но она, подумав о его нервности, сказала:
— Надо взять себя в руки.
Он пытался взять себя в руки. И в день ее рождения попробовал было оседлать свою
поэтическую музу, чтоб настрочить хотя бы несколько мелких стихотворений на предмет,
так сказать, продажи в какой-нибудь журнал.
Но не тут-то было. Муза ему долго не давалась, а когда далась, то поэт просто удивился
оттого, что у пего с ней получилось. Во всяком случае, по прочтении продукции ему стало
ясно, что не может быть и речи о гонораре. Получилось нечто неслыханное, что поэт
приписал отчасти своей торопливости и неспокойствию духа.
Тогда наш молодой поэт, подумав о превратностях судьбы и о том, что поэзия — дело,
в сущности, темное, не способствующее ведению легкой жизни, продал на рынке свое
пальто.
И налегке побывал со своей барышней там, где она того хотела.
После чего он рассчитывал пару дней прожить легко, стараясь ни о чем не думать, так
сказать, в полное свое удовольствие, снимая пенки с блестящего ресторанного вечера. И
только уже после этого он решил обдумать свое положение. И как-нибудь извернуться. В
крайнем случае он надумал призанять некоторую сумму у своей особы.
Но на другой день после ее рождения вдруг ударил в Ленинграде ранний мороз. И наш
поэт в легком пиджачке стал на улице попрыгивать, говоря, что он совершенно закалился
там у себя, на юге, и потому так ходит почти без ничего.
В общем, он простудился. И слег в своей гостинице "Гермес". Но там удивились его
нахальству и сказали, что прежде следует заплатить за номер, а потом хворать.
Но все же, узнав, что он поэт, отнеслись к нему гуманно и сказали, что вплоть до
выздоровления они его не тронут. После каковых слов поэт совершенно ослаб физически и
дней шесть не поднимался с постели, ужасаясь, что даже за лежачего жильца в советских
условиях насчитываются за номер те же суточные деньги.
Барышня его посещала и приносила ему пожрать, а то ему пришлось бы совсем
невероятно. И, может быть, он даже бы не поправился.
После выздоровления поэт было подумал снова на пушку поймать свою музу. Но та
вовсе отказала что-либо путное ему присочинить. И поэт до того упал духом, что дал себе
обещание, в случае если он выпутается благополучно из создавшегося положения,
непременно найти службу, чтоб не полагаться в дальнейшем на чистое искусство.
Правда, после того как у него в номере побывал директор гостиницы, поэт еще в третий
раз пробовал приблизиться к своей поэзии, но, кроме как трех строк, ему ничего не удалось
из себя выжать:

В который раз гляжу на небо
И слышу там пропеллеров жужжанье,
И кто-то вниз сигает на…

Но уже слова "на парашюте" никак не входили в размер стиха. А сказать "с
парашютом" он не рисковал, не зная авиационной терминологии. После чего поэт
окончательно захандрил и сложил оружие.
Мечты же занять у своей подруги оказались тоже нереальны. К его удивлению, в тот
самый момент, когда он было решился ей сказать об этом, она сама ему сказала о том же, но
только про себя, а не про него. Так что поэт, ослабший от болезни, не сразу даже и понял
всей остроты ситуации. Она сказала, что ей до получения пособия осталась ровно неделя и
что если он сможет, то пусть ей кое-что одолжит, тем более что она ему покупала еду во
время болезни.
Он сказал: "Непременно".
И после ее ухода решил ликвидировать свой коверкотовый костюм.
Он продал на рынке костюм, отчасти устроился со своими делами и в одной майке и в