Page 114 - Рассказы

А. П. Чехов. «Рассказы»

– Отчего бы я мог перестать уважать тебя? – спросил Гуров. – Ты сама не знаешь, что
говоришь.
– Пусть Бог меня простит! – сказала она, и глаза у нее наполнились слезами. – Это
ужасно.
– Ты точно оправдываешься.
– Чем мне оправдаться? Я дурная, низкая женщина, я себя презираю и об оправдании
не думаю. Я не мужа обманула, а самое себя. И не сейчас только, а уже давно обманываю.
Мой муж, быть может, честный, хороший человек, но ведь он лакей! Я не знаю, что он делает
там, как служит, а знаю только, что он лакей. Мне, когда я вышла за него, было двадцать
лет, меня томило любопытство, мне хотелось чего-нибудь получше; ведь есть же, – говорила
я себе, – другая жизнь. Хотелось пожить! Пожить и пожить… Любопытство меня жгло…
вы этого не понимаете, но, клянусь Богом, я уже не могла владеть собой, со мной что-то
делалось, меня нельзя было удержать, я сказала мужу, что больна, и поехала сюда… И здесь
все ходила, как в угаре, как безумная… и вот я стала пошлой, дрянной женщиной, которую
всякий может презирать.
Гурову было уже скучно слушать, его раздражал наивный тон, это покаяние, такое
неожиданное и неуместное; если бы не слезы на глазах, то можно было бы подумать, что
она шутит или играет роль.
– Я не понимаю, – сказал он тихо, – что же ты хочешь?
Она спрятала лицо у него на груди и прижалась к нему.
– Верьте, верьте мне, умоляю вас… – говорила она. – Я люблю честную, чистую жизнь,
а грех мне гадок, я сама не знаю, что делаю. Простые люди говорят: нечистый попутал. И я
могу теперь про себя сказать, что меня попутал нечистый.
– Полно, полно… – бормотал он.
Он смотрел ей в неподвижные, испуганные глаза, целовал ее, говорил тихо и ласково,
и она понемногу успокоилась, и веселость вернулась к ней; стали оба смеяться.
Потом, когда они вышли, на набережной не было ни души, город со своими кипарисами
имел совсем мертвый вид, но море еще шумело и билось о берег; один баркас качался на
волнах, и на нем сонно мерцал фонарик.
Нашли извозчика и поехали в Ореанду.
– Я сейчас внизу в передней узнал твою фамилию: на доске написано фон Дидериц, –
сказал Гуров. – Твой муж немец?
– Нет, у него, кажется, дед был немец, но сам он православный.
В Ореанде сидели на скамье, недалеко от церкви, смотрели вниз на море и молчали.
Ялта была едва видна сквозь утренний туман, на вершинах гор неподвижно стояли белые
облака. Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады, и однообразный, глухой шум
моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело
внизу, когда еще тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же
равнодушно и глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни
и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного
движения жизни на земле, непрерывного совершенства. Сидя рядом с молодой женщиной,
которая на рассвете казалась такой красивой, успокоенный и очарованный в виду этой ска-
зочной обстановки – моря, гор, облаков, широкого неба, Гуров думал о том, как, в сущности,
если вдуматься, все прекрасно на этом свете, все, кроме того, что мы сами мыслим и делаем,
когда забываем о высших целях бытия, о своем человеческом достоинстве.
Подошел какой-то человек – должно быть, сторож, – посмотрел на них и ушел. И
эта подробность показалась такой таинственной и тоже красивой. Видно было, как пришел
пароход из Феодосии, освещенный утренней зарей, уже без огней.
– Роса на траве, – сказала Анна Сергеевна после молчания.

114