Page 100 - Ленька Пантелеев

- Мама... да где же качает? - сердился Ленька. - Ты посмотри - ни одной же волны нет!
Старик уверенно, легко, по-молодому работал веслами. Иногда он взглядывал на
Александру Сергеевну, усмехался, щурил глаза и качал головой.
- Робеешь, баба? Не робей! - вдруг закричал он, показав на мгновение белые крепкие
молодые зубы.
И почему-то этот веселый крик, прокатившийся эхом по реке, и неожиданная
мальчишеская улыбка старика вдруг успокоили Александру Сергеевну. Ленька сразу
почувствовал, что рука ее обмякла и уже не так судорожно сжимает его плечо.
На правом берегу пристали у каких-то дощатых мосточков. Стоя в лодке и помогая
Александре Сергеевне подняться на мостки, рыбак сказал:
- Пойдете по левой руке, - наверх. Там деревня Воронино... Оттедова на Большие Соли
путь держите.
Александра Сергеевна поблагодарила его и стала стягивать с мизинца кольцо.
- Ладно, иди, - сказал он, махнув рукой.
- Что? - не поняла Александра Сергеевна.
- Иди, я говорю, иди, бог с тобой...
- Дедушка... нет... как же...
- Иди, тебе говорят! - закричал он и так сильно топнул ногой, что заколыхался вместе с
лодкой.
Ленька услышал, как мать всхлипнула. Она постояла, разглядывая кольцо, потом быстро
натянула его на палец, еще быстрее наклонилась и, рискуя упасть в лодку, обняла старика и
поцеловала его в загорелый лоснящийся плешивый лоб.
- Спасибо вам, дедуся, - сказала она сквозь слезы.
- От дура-баба, - засмеялся он, утирая лоб, и опять на несколько секунд блеснули его
ослепительно-белые не стариковские зубы.
В деревне Воронино Александра Сергеевна и Ленька долго и безуспешно блуждали из
дома в дом в поисках подводы. Почему-то никто не хотел ехать. Им пришлось пройти еще
полторы-две версты до соседнего хутора, где какая-то лихая баба, соблазнившись полуфунтом
сахара и катушкой ниток, которые ей обещала Александра Сергеевна, согласилась доставить
их домой. Они погрузились (сделать это было нетрудно, так как весь багаж их на этот раз
состоял из бидончика с бордосской жидкостью) и во второй половине дня восемнадцатого
июля, на тринадцатый день белогвардейского мятежа, прибыли в Чельцово.
...Нянька, выбежав на крыльцо, рыдая, упала на грудь Александры Сергеевны.
- Ох, матушка... Александра Сергеевна!.. Ох, бедненькая вы моя!.. Золотце... Ягодка...
- Что? Что? - говорила, бледнея, Александра Сергеевна. - Что-нибудь случилось? Дети?
Но они уже, смеясь и плача, сами бежали ей навстречу.
Опять Леньку душили сильные и мягкие объятия, опять чужие и свои слезы,
смешиваясь, текли ему за воротник.
Умываясь в сенях, он слышал, как нянька говорила матери:
- Ведь каких мы тут мук приняли, голубушка вы моя, Александра Сергеевна!.. И за
вас-то, бедняжечек, сердце кровью изошло... Ведь мы каждый вечер с ребятами на мельницу
ходили смотреть, что в Ярославле делается...
- Неужели отсюда видно что-нибудь?
- Где уж не видно!.. На полнеба полымя стоит... Уж мы вас, голубчиков, и видеть не
чаяли... А они - вот они - приехали!.. Господи, милые мои, и где это вас так изодрало,
измочалило?.. Матушка, Александра Сергеевна, а у нас-то тут что творилось!.. Ведь не успели
вы, голубчики, уехать, опять эти черти, разбойники, прости меня грешную, нагрянули... Ведь
что делалось-то, солнышко вы мое!.. Кровь стынет, вспомнить не могу, слезы душат...
Голос у няньки задрожал, она всхлипывала.
- Василия-то Федорыча... Кривцова... председателя нашего знали небось?
- Господи, ну как же... Что с ним?
Скользкий обмылок выскочил из Ленькиных рук. С намыленным лицом, с засученными