Page 58 - Тарас Бульба

посмотреть, как его будут мучить.
– Ой, пан! зачем ходить? Ведь нам этим не помочь уже.
– Пойдем! – упрямо сказал Бульба, и жид, как нянька, вздыхая, побрел вслед за ним.
Площадь, на которой долженствовала производиться казнь, нетрудно было отыскать:
народ валил туда со всех сторон. В тогдашний грубый век это составляло одно из
занимательнейших зрелищ не только для черни, но и для высших классов. Множество
старух, самых набожных, множество молодых девушек и женщин, самых трусливых,
которым после всю ночь грезились окровавленные трупы, которые кричали спросонья так
громко, как только может крикнуть пьяный гусар, не пропускали, однако же, случая
полюбопытствовать. «Ах, какое мученье!» – кричали из них многие с истерическою
лихорадкою, закрывая глаза и отворачиваясь; однако же простаивали иногда довольное
время. Иной, и рот разинув, и руки вытянув вперед, желал бы вскочить всем на головы,
чтобы оттуда посмотреть повиднее. Из толпы узких, небольших и обыкновенных голов
высовывал свое толстое лицо мясник, наблюдал весь процесс с видом знатока и разговаривал
односложными словами с оружейным мастером, которого называл кумом, потому что в
праздничный день напивался с ним в одном шинке. Иные рассуждали с жаром, другие даже
держали пари; но большая часть была таких, которые на весь мир и на все, что ни случается
в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу. На переднем плане, возле самых усачей,
составлявших городовую гвардию, стоял молодой шляхтич или казавшийся шляхтичем, в
военном костюме, который надел на себя решительно все, что у него ни было, так что на его
квартире оставалась только изодранная рубашка да старые сапоги. Две цепочки, одна сверх
другой, висели у него на шее с каким-то дукатом. Он стоял с коханкою своею, Юзысею, и
беспрестанно оглядывался, чтобы кто-нибудь не замарал ее шелкового платья. Он ей
растолковал совершенно все, так что уже решительно не можно было ничего прибавить.
«Вот это, душечка Юзыся, – говорил он, – весь народ, что вы видите, пришел затем, чтобы
посмотреть, как будут казнить преступников. А вот тот, душечка, что, вы видите, держит в
руках секиру и другие инструменты, – то палач, и он будет казнить. И как начнет колесовать
и другие делать муки, то преступник еще будет жив; а как отрубят голову, то он, душечка,
тотчас и умрет. Прежде будет кричать и двигаться, но как только отрубят голову, тогда ему
не можно будет ни кричать, ни есть, ни пить, оттого что у него, душечка, уже больше не
будет головы». И Юзыся все это слушала со страхом и любопытством. Крыши домов были
усеяны народом. Из слуховых окон выглядывали престранные рожи в усах и в чем-то
похожем на чепчики. На балконах, под балдахинами, сидело аристократство. Хорошенькая
ручка смеющейся, блистающей, как белый сахар, панны держалась за перила.
Ясновельможные паны, довольно плотные, глядели с важным видом. Холоп, в блестящем
убранстве, с откидными назад рукавами, разносил тут же разные напитки и съестное. Часто
шалунья с черными глазами, схвативши светлою ручкою своею пирожное и плоды, кидала в
народ. Толпа голодных рыцарей подставляла наподхват свои шапки, и какой-нибудь
высокий шляхтич, высунувшийся из толпы своею головою, в полинялом красном кунтуше 41
с почерневшими золотыми шнурками, хватал первый с помощию длинных рук, целовал
полученную добычу, прижимал ее к сердцу и потом клал в рот. Сокол, висевший в золотой
клетке под балконом, был также зрителем: перегнувши набок нос и поднявши лапу, он с
своей стороны рассматривал также внимательно народ. Но толпа вдруг зашумела, и со всех
сторон раздались голоса: «Ведут… ведут!.. козаки!..»
Они шли с открытыми головами, с длинными чубами; бороды у них были отпущены.
Они шли не боязливо, не угрюмо, но с какою-то тихою горделивостию; их платья из
дорогого сукна износились и болтались на них ветхими лоскутьями; они не глядели и не
кланялись народу. Впереди всех шел Остап.
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что было тогда в его

41 Кунтуш – верхнее старинное платье.