Page 204 - Обломов

же, какие мужики у него — не ведает. Что за голова! Меня даже смех взял…
— А контракт-то, контракт-то каков заключили? — хвастался Тарантьев. — Мастер ты,
брат, строчить бумаги, Иван Матвеевич, ей-богу, мастер! Вспомнишь покойника отца! И я
был горазд, да отвык, видит бог, отвык! Присяду: слеза так и бьет из глаз. Не читал, так и
подмахнул! А там и огороды, и конюшни, и амбары.
— Да, кум, пока не перевелись олухи на Руси, что подписывают бумаги не читая,
нашему брату можно жить. А то хоть пропадай, плохо стало! Послышишь от стариков, так не
то! В двадцать пять лет службы какой я капитал составил? Можно прожить на Выборгской
стороне, не показывая носа на свет божий: кусок будет хороший, не жалуюсь, хлеба не
переешь! А чтоб там квартиры на Литейной, ковры да жениться на богатой, детей в знать
выводить — прошло времечко! И рожа-то, слышь, не такая, и пальцы, видишь, красны, зачем
водку пьешь… А как ее не пить-то? Попробуй! Хуже лакея, говорят: нынче и лакей этаких
сапог не носит и рубашку каждый день меняет. Воспитание не такое — все молокососы
перебили: ломаются, читают да говорят по-французски…
— А дела не смыслят, — прибавил Тарантьев.
— Нет, брат, смыслят: дело-то нынче не такое, всякий хочет проще, все гадят нам. Так
не нужно писать: это лишняя переписка, трата времени, можно скорее… гадят!
— А контракт-то подписан: не изгадили! — сказал Тарантьев.
— То уж, конечно, свято. Выпьем, кум! Вот пошлет Затертого в Обломовку, тот
повысосет немного: пусть достается потом наследникам…
— Пусть! — заметил Тарантьев. — Да наследники-то какие: троюродные, седьмая вода
на киселе.
— Вот только свадьбы боюсь! — сказал Иван Матвеевич.
— Не бойся, тебе говорят. Вот помяни мое слово.
— Ой ли? — весело возразил Иван Матвеевич. А ведь он пялит глаза на мою
сестру… — шопотом прибавил он.
— Что ты? — с изумлением сказал Тарантьев.
— Молчи только! Ей-богу, так…
— Ну, брат, — дивился Тарантьев, насилу приходя в себя, — мне бы и во сне не
приснилось! Ну, а она что?
— Что она? Ты ее знаешь — вот что!
Он кулаком постучал об стол.
— Разве умеет свои выгоды соблюсти? Корова, сущая корова: ее хоть ударь, хоть
обними — все ухмыляется, как лошадь на овес. Другая бы… ой-ой! Да я глаз не спущу —
понимаешь, чем это пахнет!

XI

"Четыре месяца! Еще четыре месяца принуждений, свиданий тайком, подозрительных
лиц, улыбок! — думал Обломов, поднимаясь на лестницу к Ильинским. — Боже мой! когда
это кончится? А Ольга будет торопить: сегодня, завтра. Она так настойчива, непреклонна! Ее
трудно убедить…"
Обломов дошел почти до комнаты Ольги, не встретив никого. Ольга сидела в своей
маленькой гостиной, перед спальной, и углубилась в чтение какой-то книги.
Он вдруг явился перед ней, так что она вздрогнула, потом ласково, с улыбкой,
протянула ему руку, но глаза еще как будто дочитывали книгу: она смотрела рассеянно.
— Ты одна? — спросил он ее.
— Да, ma tante уехала в Царское Село, звала меня с собой. Мы будем обедать почти
одни: Марья Семеновна только придет, иначе бы я не могла принять тебя. Сегодня ты не
можешь объясниться. Как это все скучно! Зато завтра… — прибавила она и улыбнулась. —
А что, если б я сегодня уехала в Царское Село? — спросила она шутливо.