Page 207 - Обломов

— За то, — говорил он, поникнув головой, — что ты ошибалась… Может быть, ты
простишь меня, если вспомнишь, что я предупреждал, как тебе будет стыдно, как ты станешь
раскаиваться…
— Я не раскаиваюсь. Мне так больно, так больно… — сказала она и остановилась, чтоб
перевести дух.
— Мне хуже, — отвечал Обломов, — но я сто'ю этого: за что ты мучишься?
— За гордость, — сказала она, — я наказана, я слишком понадеялась на свои силы —
вот в чем я ошиблась, а не в том, чего ты боялся. Не о первой молодости и красоте мечтала я:
я думала, что я оживлю тебя, что ты можешь еще жить для меня, — а ты уж давно умер. Я не
предвидела этой ошибки, а все ждала, надеялась… и вот!.. — с трудом, со вздохом досказала
она.
Она замолчала, потом села.
— Я не могу стоять: ноги дрожат. Камень ожил бы от того, что я сделала, —
продолжала она томным голосом. — Теперь не сделаю ничего, ни шагу, даже не пойду в
Летний сад: все бесполезно — ты умер!.. Ты согласен со мной, Илья? — прибавила она
потом, помолчав. — Не упрекнешь меня никогда, что я по гордости или по капризу
рассталась с тобой?
Он отрицательно покачал головой.
— Убежден ли ты, что нам ничего не осталось, никакой надежды?
— Да, — сказал он, — это правда… Но, может быть… — нерешительно прибавил
потом, — через год… — У него недоставало духа нанести решительный удар своему
счастью.
— Ужели ты думаешь, что через год ты устроил бы свои дела и жизнь? — спросила
она. — Подумай!
Он вздохнул и задумался, боролся с собой. Она прочла эту борьбу на лице.
— Послушай, — сказала она, — я сейчас долго смотрела на портрет моей матери и,
кажется, заняла в ее глазах совета и силы. Если ты теперь, как честный человек… Помни,
Илья, мы не дети и не шутим: дело идет о целой жизни! Спроси же строго у своей совести и
скажи — я поверю тебе, я тебя знаю: станет и тебя на всю жизнь? Будешь ли ты для меня
тем, что мне нужно? Ты меня знаешь, следовательно понимаешь, что я хочу сказать. Если ты
скажешь смело и обдуманно да, я беру назад свое решение: вот моя рука, и пойдем, куда
хочешь, за границу, в деревню, даже на Выборгскую сторону!
Он молчал.
— Если б ты знала, как я люблю…
— Я жду не уверений в любви, а короткого ответа, — перебила она почти сухо.
— Не мучь меня, Ольга! — с унынием умолял он.
— Что ж, Илья, права я или нет?
— Да, — внятно и решительно сказал он, — ты права!
— Так нам пора расстаться, — решила она, — пока не застали тебя и не видали, как я
расстроена!
Он все не шел.
— Если б ты и женился, что потом? — спросила она.
Он молчал.
— Ты засыпал бы с каждым днем все глубже — не правда ли? А я? Ты видишь, какая
я? Я не состареюсь, не устану жить никогда. А с тобой мы стали бы жить изо дня в день,
ждать рождества, потом масленицы, ездить в гости, танцевать и не думать ни о чем,
ложились бы спать и благодарили бога, что день скоро прошел, а утром просыпались бы с
желанием, чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее — да? Разве это жизнь? Я
зачахну, умру… за что, Илья? Будешь ли ты счастлив…
Он мучительно провел глазами по потолку, хотел сойти с места, бежать — ноги не
повиновались. Хотел сказать что-то: во рту было сухо, язык не ворочался, голос не выходил
из груди. Он протянул ей руку.