Page 208 - Обломов

— Стало быть… — начал он упавшим голосом, но не кончил и взглядом досказал:
"прости!"
И она хотела что-то сказать, но ничего не сказала, протянула ему руку, но рука, не
коснувшись его руки, упала, хотела было также сказать: "прощай", но голос у ней на
половине слова сорвался и взял фальшивую ноту, лицо исказилось судорогой, она положила
руку и голову ему на плечо и зарыдала. У ней как будто вырвали оружие из рук. Умница
пропала — явилась просто женщина, беззащитная против горя.
— Прощай, прощай… — вырывалось у ней среди рыданий.
Он молчал и в ужасе слушал ее слезы, не смея мешать им. Он не чувствовал жалости ни
к ней, ни к себе, он был сам жалок. Она опустилась в кресло и, прижав голову к платку,
оперлась на стол и плакала горько. Слезы текли не как мгновенно вырвавшаяся жаркая
струя, от внезапной и временной боли, как тогда в парке, а изливались безотрадно,
холодными потоками, как осенний дождь, беспощадно поливающий нивы.
— Ольга, — наконец сказал он, — за что ты терзаешь себя? Ты меня любишь, ты не
перенесешь разлуки! Возьми меня, как я есть, люби во мне, что есть хорошего.
Она отрицательно покачала головой, не поднимая ее.
— Нет… нет… — силилась выговорить потом, — за меня и за мое горе не бойся. Я
знаю себя: я выплачу его и потом уж больше плакать не стану. А теперь не мешай плакать…
уйди… Ах, нет, постой!.. Бог наказывает меня!.. Мне больно, ах, как больно… здесь, у
сердца.
Рыдания возобновились.
— А если боль не пройдет, — сказал он, — и здоровье твое пошатнется? Такие слезы
ядовиты. Ольга, ангел мой, не плачь… забудь все…
— Нет, дай мне плакать! Я плачу не о будущем, а о прошедшем… — выговаривала она
с трудом, — оно "поблекло, отошло"… Не я плачу, воспоминания плачут!.. Лето… парк…
помнишь? Мне жаль нашей аллеи, сирени… Это все приросло к сердцу: больно отрывать!..
Она, в отчаянии, качала головой и рыдала, повторяя:
— О, как больно, больно!
— Если ты умрешь? — вдруг с ужасом сказал он. — Подумай, Ольга…
— Нет, — перебила она, подняв голову и стараясь взглянуть на него сквозь слезы. — Я
узнала недавно только, что я любила в тебе то, что я хотела, чтоб было в тебе, что указал мне
Штольц, что мы выдумали с ним. Я любила будущего Обломова! Ты кроток, честен, Илья,
ты нежен… голубь, ты прячешь голову под крыло — и ничего не хочешь больше, ты готов
всю жизнь проворковать под кровлей… да я не такая: мне мало этого, мне нужно чего-то
еще, а чего — не знаю! Можешь ли научить меня, сказать, что это такое, чего мне недостает,
дать это все, чтоб я… А нежность… где ее нет!
У Обломова подкосились ноги, он сел в кресло и отер платком руки и лоб.
Слово было жестоко, оно глубоко уязвило Обломова: внутри оно будто обожгло его,
снаружи повеяло на него холодом. Он в ответ улыбнулся как-то жалко,
болезненно-стыдливо, как нищий, которого упрекнули его наготой. Он сидел с этой улыбкой
бессилия, ослабевший от волнения и обиды, потухший взгляд его ясно говорил: "Да, я
скуден, жалок, нищ… бейте, бейте меня!.."
Ольга вдруг увидела, сколько яду было в ее слове, она стремительно бросилась к нему.
— Прости меня, мой друг! — заговорила она нежно, будто слезами. — Я не помню, что
говорю: я безумная! Забудь все, будем по-прежнему, пусть все останется, как было…
— Нет! — сказал он, вдруг встав и устраняя решительным жестом ее порыв. — Не
останется! Не тревожься, что сказала правду: я стою… — прибавил он с унынием.
— Я мечтательница, фантазерка! — говорила она. — Несчастный характер у меня.
Отчего другие, отчего Сонечка так счастлива…
Она заплакала.
— Уйди! — решила она, терзая мокрый платок руками. — Я не выдержу, мне еще
дорого прошедшее.