Page 243 - Преступление и наказание

ему в последнее время. В ней не было чего-нибудь особенно едкого, жгучего; но от нее веяло
чем-то постоянным, вечным, предчувствовались безысходные годы этой холодной,
мертвящей тоски, предчувствовалась какая-то вечность на «аршине пространства». В
вечерний час это ощущение обыкновенно еще сильней начинало его мучить.
— Вот с этакими-то глупейшими, чисто физическими немощами, зависящими от
какого-нибудь заката солнца, и удержись сделать глупость! Не то что к Соне, а к Дуне
пойдешь! — пробормотал он ненавистно.
Его окликнули. Он оглянулся; к нему бросился Лебезятников.
— Вообразите, я был у вас, ищу вас. Вообразите, она исполнила свое намерение и
детей увела! Мы с Софьей Семеновной насилу их отыскали. Сама бьет в сковороду, детей
заставляет петь и плясать. Дети плачут. Останавливаются на перекрестках и у лавочек. За
ними глупый народ бежит. Пойдемте.
— А Соня?.. — тревожно спросил Раскольников, поспешая за Лебезятниковым.
— Просто в исступлении. То есть не Софья Семеновна в исступлении, а Катерина
Ивановна; а впрочем, и Софья Семеновна в исступлении. А Катерина Ивановна совсем в
исступлении. Говорю вам, окончательно помешалась. Их в полицию возьмут. Можете
представить, как это подействует… Они теперь на канаве у — ского моста, очень недалеко
от Софьи Семеновны. Близко.
На канаве, не очень далеко от моста и не доходя двух домов от дома, где жила Соня,
столпилась кучка народу. Особенно сбегались мальчишки и девчонки. Хриплый,
надорванный голос Катерины Ивановны слышался еще от моста. И действительно, это было
странное зрелище, способное заинтересовать уличную публику. Катерина Ивановна в своем
стареньком платье, в драдедамовой шали и в изломанной соломенной шляпке, сбившейся
безобразным комком на сторону, была действительно в настоящем исступлении. Она устала
и задыхалась. Измучившееся чахоточное лицо ее смотрело страдальнее, чем когда-нибудь (к
тому же на улице, на солнце, чахоточный всегда кажется больнее и обезображеннее, чем
дома); но возбужденное состояние ее не прекращалось, и она с каждою минутой становилась
еще раздраженнее. Она бросалась к детям, кричала на них, уговаривала, учила их тут же при
народе, как плясать и что петь, начинала им растолковывать, для чего это нужно, приходила
в отчаяние от их непонятливости, била их… Потом, не докончив, бросалась к публике; если
замечала чуть-чуть хорошо одетого человека, остановившегося поглядеть, то тотчас
пускалась объяснять ему, что вот, дескать, до чего доведены дети «из благородного, можно
даже сказать, аристократического дома». Если слышала в толпе смех или какое-нибудь
задирательное словцо, то тотчас же набрасывалась на дерзких и начинала с ними браниться.
Иные, действительно, смеялись, другие качали головами; всем вообще было любопытно
поглядеть на помешанную с перепуганными детьми. Сковороды, про которую говорил
Лебезятников, не было; по крайней мере, Раскольников не видал; но вместо стука в
сковороду Катерина Ивановна начинала хлопать в такт своими сухими ладонями, когда
заставляла Полечку петь, а Леню и Колю плясать; причем даже и сама пускалась подпевать,
но каждый раз обрывалась на второй ноте от мучительного кашля, отчего снова приходила в
отчаяние, проклинала свой кашель, и даже плакала. Пуще всего выводили ее из себя плач и
страх Коли и Лени. Действительно, была попытка нарядить детей в костюм, как наряжаются
уличные певцы и певицы. На мальчике была надета из чего-то красного с белым чалма,
чтобы он изображал собою турку. На Леню костюмов недостало; была только надета на
голову красная, вязанная из гаруса шапочка (или, лучше сказать, колпак) покойного Семена
Захарыча, а в шапку воткнут обломок белого страусового пера, принадлежавшего еще
бабушке Катерины Ивановны и сохранявшегося доселе в сундуке, в виде фамильной
редкости. Полечка была в своем обыкновенном платьице. Она смотрела на мать робко и
потерявшись, не отходила от нее, скрадывала свои слезы, догадывалась о помешательстве
матери и беспокойно осматривалась кругом. Улица и толпа ужасно напугали ее. Соня
неотступно ходила за Катериной Ивановной, плача и умоляя ее поминутно воротиться
домой. Но Катерина Ивановна была неумолима.