Page 248 - Преступление и наказание

забыла… да напомните же, как же? — Она была в чрезвычайном волнении и усиливалась
приподняться. Наконец, страшным, хриплым, надрывающимся голосом она начала,
вскрикивая и задыхаясь на каждом слове, с видом какого-то возраставшего испуга:

В полдневный жар!.. в долине!.. Дагестана!..
С свинцом в груди!..

Ваше превосходительство! — вдруг завопила она раздирающим воплем и залившись
слезами, — защитите сирот! Зная хлеб-соль покойного Семена Захарыча!.. Можно даже
сказать аристократического!..Г'а! — вздрогнула она вдруг, опамятовавшись и с каким-то
ужасом всех осматривая, но тотчас узнала Соню. — Соня, Соня! — проговорила она кротко
и ласково, как бы удивившись, что видит ее перед собой, — Соня, милая, и ты здесь?
Ее опять приподняли.
— Довольно!.. Пора!.. Прощай, горемыка!.. Уездили клячу!.. Надорвала-а-сь! —
крикнула она отчаянно и ненавистно и грохнулась головой на подушку.
Она вновь забылась, но это последнее забытье продолжалось недолго. Бледно-желтое,
иссохшее лицо ее закинулось навзничь назад, рот раскрылся, ноги судорожно протянулись.
Она глубоко-глубоко вздохнула и умерла.
Соня упала на ее труп, обхватила ее руками и так и замерла, прильнув головой к
иссохшей груди покойницы. Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд.
Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили
один другого обеими руками за плечики и, уставившись один в другого глазами, вдруг
вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать. Оба еще были в костюмах: один в чалме,
другая в ермолке с страусовым пером.
И каким образом этот «похвальный лист» очутился вдруг на постели, подле Катерины
Ивановны? Он лежал тут же, у подушки; Раскольников видел его.
Он отошел к окну. К нему подскочил Лебезятников.
— Умерла! — сказал Лебезятников.
— Родион Романович, имею вам два нужных словечка передать, — подошел
Свидригайлов. Лебезятников тотчас же уступил место и деликатно стушевался.
Свидригайлов увел удивленного Раскольникова еще подальше в угол.
— Всю эту возню, то есть похороны и прочее, я беру на себя. Знаете, были бы деньги, а
ведь я вам сказал, что у меня лишние. Этих двух птенцов и эту Полечку я помещу в
какие-нибудь сиротские заведения получше и положу на каждого, до совершеннолетия, по
тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна. Да и ее из
омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли? Ну-с, так вы и передайте Авдотье
Романовне, что ее десять тысяч я вот так и употребил.
— С какими же целями вы так разблаготворились? — спросил Раскольников.
— Э-эх! Человек недоверчивый! — засмеялся Свидригайлов. — Ведь я сказал, что эти
деньги у меня лишние. Ну, а просто, по человечеству, не допускаете, что ль? Ведь не «вошь»
же была она (он ткнул пальцем в тот угол, где была усопшая), как какая-нибудь старушонка
процентщица. Ну, согласитесь, ну «Лужину ли, в самом деле, жить и делать мерзости, или ей
умирать?» И не помоги я, так ведь «Полечка, например, туда же, по той же дороге пойдет…»
Он проговорил это с видом какого-то подмигивающего , веселого плутовства, не
спуская глаз с Раскольникова. Раскольников побледнел и похолодел, слыша свои
собственные выражения, сказанные Соне. Он быстро отшатнулся и дико посмотрел на
Свидригайлова.
— По-почему… вы знаете? — прошептал он, едва переводя дыхание.
— Да ведь я здесь, через стенку, у мадам Ресслих стою. Здесь Капернаумов, а там
мадам Ресслих, старинная и преданнейшая приятельница. Сосед-с.
— Вы?
— Я, — продолжал Свидригайлов, колыхаясь от смеха, — и могу вас честью уверить,