Page 252 - Преступление и наказание

что совершенно знаю, как ты ее любишь, и убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже, что
и она тебя может любить, и даже, может быть, уж и любит. Теперь сам решай, как знаешь
лучше, — надо иль не надо тебе запивать.
— Родька… Видишь… Ну… Ах, черт! А ты-то куда хочешь отправиться? Видишь:
если всё это секрет, то пусть! Но я… я узнаю секрет… И уверен, что непременно
какой-нибудь вздор и страшные пустяки и что ты один всё и затеял. А впрочем, ты
отличнейший человек! Отличнейший человек!..
— А я именно хотел тебе прибавить, да ты перебил, что ты это очень хорошо давеча
рассудил, чтобы тайны и секреты эти не узнавать. Оставь до времени, не беспокойся. Всё в
свое время узнаешь, именно тогда, когда надо будет. Вчера мне один человек сказал, что
надо воздуху человеку, воздуху, воздуху! Я хочу к нему сходить сейчас и узнать, что он под
этим разумеет.
Разумихин стоял в задумчивости и в волнении и что-то соображал.
«Это политический заговорщик! Наверно! И он накануне какого-нибудь решительного
шага — это наверно! Иначе быть не может и… и Дуня знает…» — подумал он вдруг про
себя.
— Так к тебе ходит Авдотья Романовна, — проговорил он, скандируя слова, — а ты
сам хочешь видеться с человеком, который говорит, что воздуху надо больше, воздуху и… и,
стало быть, и это письмо… это тоже что-нибудь из того же, — заключил он как бы про себя.
— Какое письмо?
— Она письмо одно получила, сегодня, ее очень встревожило. Очень. Слишком уж
даже. Я заговорил о тебе — просила замолчать. Потом… потом сказала, что может, мы очень
скоро расстанемся, потом стала меня за что-то горячо благодарить; потом ушла к себе и
заперлась.
— Она письмо получила? — задумчиво переспросил Раскольников.
— Да, письмо; а ты не знал? Гм.
Они оба помолчали.
— Прощай, Родион. Я, брат… было одно время… а впрочем, прощай, видишь, было
одно время… Ну, прощай! Мне тоже пора. Пить не буду. Теперь не надо… врешь!
Он торопился; но, уже выходя и уж почти затворив за собою дверь, вдруг отворил ее
снова и сказал, глядя куда-то в сторону:
— Кстати! Помнишь это убийство, ну, вот Порфирий-то: старуху-то? Ну, так знай, что
убийца этот отыскался, сознался сам и доказательства все представил. Это один из тех самых
работников, красильщики-то, представь себе, помнишь, я их тут еще защищал? Веришь ли,
что всю эту сцену драки и смеху на лестнице, с своим товарищем, когда те-то взбирались,
дворник и два свидетеля, он нарочно устроил, именно для отводу. Какова хитрость, каково
присутствие духа в этаком щенке! Поверить трудно; да сам разъяснил, сам во всем
признался! И как я-то влопался! Что ж, по-моему, это только гений притворства и
находчивости, гений юридического отвода, — а стало быть, нечему особенно удивляться!
Разве такие не могут быть? А что он не выдержал характера и сознался, так я ему за это еще
больше верю. Правдоподобнее… Но как я-то, я-то тогда влопался! За них на стену лез!
— Скажи, пожалуйста, откуда ты это узнал и почему тебя это так интересует? — с
видимым волнением спросил Раскольников.
— Ну вот еще! Почему меня интересует! Спросил!.. А узнал я от Порфирия, в числе
других. Впрочем, от него почти всё и узнал.
— От Порфирия?
— От Порфирия.
— Что же… что же он? — испуганно спросил Раскольников.
— Он это отлично мне разъяснил. Психологически разъяснил, по-своему.
— Он разъяснил? Сам же тебе и разъяснял?
— Сам, сам; прощай! Потом еще кой-что расскажу, а теперь дело есть. Там… было
одно время, что я подумал… Ну да что; потом!.. Зачем мне теперь напиваться. Ты меня и без