Page 251 - Преступление и наказание

решительно, — мне там черт с вами со всеми, но по тому, что я вижу теперь, вижу ясно, что
ничего не могу понять; пожалуйста, не считай, что я пришел допрашивать. Наплевать! Сам
не хочу! Сам теперь всё открывай, все ваши секреты, так я еще и слушать-то, может быть, не
стану, плюну и уйду. Я пришел только узнать лично и окончательно: правда ли, во-первых,
что ты сумасшедший? Про тебя, видишь ли, существует убеждение (ну, там, где-нибудь), что
ты, может быть, сумасшедший или очень к тому наклонен. Признаюсь тебе, я и сам сильно
был наклонен поддерживать это мнение, во-первых, судя по твоим глупым и отчасти
гнусным поступкам (ничем не объяснимым), а во-вторых, по твоему недавнему поведению с
матерью и сестрой. Только изверг и подлец, если не сумасшедший, мог бы так поступить с
ними, как ты поступил; а следственно, ты сумасшедший…
— Ты давно их видел?
— Сейчас. А ты с тех пор не видал? Где ты шляешься, скажи мне, пожалуйста, я уж к
тебе три раза заходил. Мать больна со вчерашнего дня серьезно. Собралась к тебе; Авдотья
Романовна стала удерживать; слушать ничего не хочет: «Если он, говорит, болен, если у него
ум мешается, кто же ему поможет, как не мать?» Пришли мы сюда все, потому не бросать же
нам ее одну. До самых твоих дверей упрашивали успокоиться. Вошли, тебя нет; вот здесь
она и сидела. Просидела десять минут, мы над нею стояли, молча. Встала и говорит: «Если
он со двора выходит, а стало быть, здоров и мать забыл, значит, неприлично и стыдно матери
у порога стоять и ласки, как подачки, выпрашивать». Домой воротилась и слегла; теперь в
жару: «Вижу, говорит, для своей у него есть время». Она полагает, что своя-то — это
Софья Семеновна, твоя невеста, или любовница, уж не знаю. Я пошел было тотчас к Софье
Семеновне, потому, брат, я хотел всё разузнать, — прихожу, смотрю: гроб стоит, дети
плачут. Софья Семеновна траурные платьица им примеряет. Тебя нет. Посмотрел, извинился
и вышел, так и Авдотье Романовне донес. Всё, стало быть, это вздор, и нет тут никакой своей
, вернее всего, стало быть, сумасшествие. Но вот ты сидишь и вареную говядину жрешь,
точно три дня не ел. Оно, положим, и сумасшедшие тоже едят, но хоть ты и слова со мной не
сказал, но ты… не сумасшедший! В этом я поклянусь. Прежде всего, не сумасшедший. Итак,
черт с вами со всеми, потому что тут какая-то тайна, какой-то секрет; а я над вашими
секретами ломать головы не намерен. Так только зашел обругаться, — заключил он,
вставая, — душу отвести, а я знаю, что́ мне теперь делать!
— Что же ты теперь хочешь делать?
— А тебе какое дело, что я теперь хочу делать?
— Смотри, ты запьешь!
— Почему… почему ты это узнал?
— Ну вот еще!
Разумихин помолчал с минуту.
— Ты всегда был очень рассудительный человек и никогда, никогда ты не был
сумасшедшим, — заметил он вдруг с жаром. — Это так: я запью! Прощай! — И он двинулся
идти.
— Я о тебе, третьего дня кажется, с сестрой говорил, Разумихин.
— Обо мне! Да… ты где же ее мог видеть третьего дня? — вдруг остановился
Разумихин, даже побледнел немного. Можно было угадать, что сердце его медленно и с
напряжением застучало в груди.
— Она сюда приходила, одна, здесь сидела, говорила со мной.
— Она!
— Да, она.
— Что же ты говорил… я хочу сказать, обо мне-то?
— Я сказал ей, что ты очень хороший, честный и трудолюбивый человек. Что ты ее
любишь, я ей не говорил, потому она это сама знает.
— Сама знает?
— Ну вот еще! Куда бы я ни отправился, что бы со мной ни случилось, — ты бы
остался у них провидением. Я, так сказать, передаю их тебе, Разумихин. Говорю это, потому