Page 254 - Преступление и наказание

входил к нему. Раскольников остолбенел на одну минуту. Странно, он не очень удивился
Порфирию и почти его не испугался. Он только вздрогнул, но быстро, мгновенно
приготовился. «Может быть, развязка! Но как же это он подошел тихонько, как кошка, и я
ничего не слыхал? Неужели подслушивал?»
— Не ждали гостя, Родион Романыч, — вскричал, смеясь, Порфирий Петрович. —
Давно завернуть собирался, прохожу, думаю — почему не зайти минут на пять проведать.
Куда-то собрались? Не задержу. Только вот одну папиросочку, если позволите.
— Да садитесь, Порфирий Петрович, садитесь, — усаживал гостя Раскольников, с
таким, по-видимому, довольным и дружеским видом, что, право, сам на себя подивился, если
бы мог на себя поглядеть. Последки, подонки выскребывались! Иногда этак человек
вытерпит полчаса смертного страху с разбойником, а как приложат ему нож к горлу
окончательно, так тут даже и страх пройдет. Он прямо уселся пред Порфирием и, не
смигнув, смотрел на него. Порфирий прищурился и начал закуривать папироску.
«Ну, говори же, говори же, — как будто так и хотело выпрыгнуть из сердца
Раскольникова. — Ну что же, что же, что же ты не говоришь?»

II

— Ведь вот эти папироски! — заговорил наконец Порфирий Петрович, кончив
закуривать и отдыхнувшись, — вред, чистый вред, а отстать не могу! Кашляю-с, першить
начало, и одышка. Я, знаете, труслив-с, поехал намедни к Б-ну, — каждого больного
minimum по получасу осматривает; так даже рассмеялся, на меня глядя: и стукал, и
слушал, — вам, говорит, между прочим, табак не годится; легкие расширены. Ну, а как я его
брошу? Чем заменю? Не пью-с, вот вся и беда, хе-хе-хе, что не пью-то, беда! Всё ведь
относительно, Родион Романыч, всё относительно!
«Что же это он, за свою прежнюю казенщину принимается, что ли!» — с отвращением
подумалось Раскольникову. Вся недавняя сцена последнего их свидания внезапно ему
припомнилась, и тогдашнее чувство волною прихлынуло к его сердцу.
— А ведь я к вам уже заходил третьего дня вечером; вы и не знаете? — продолжал
Порфирий Петрович, осматривая комнату, — в комнату, в эту самую, входил. Тоже, как и
сегодня, прохожу мимо — дай, думаю, визитик-то ему отдам. Зашел, а комната настежь;
осмотрелся, подождал, да и служанке вашей не доложился — вышел. Не запираете?
Лицо Раскольникова омрачалось более и более. Порфирий точно угадал его мысли.
— Объясниться пришел, голубчик Родион Романыч, объясниться-с! Должен и обязан
пред вам объяснением-с, — продолжал он с улыбочкой и даже слегка стукнул ладонью по
коленке Раскольникова, но почти в то же мгновение лицо его вдруг приняло серьезную и
озабоченную мину; даже как будто грустью подернулось, к удивлению Раскольникова. Он
никогда еще не видал и не подозревал у него такого лица. — Странная сцена произошла в
последний раз между нами, Родион Романыч. Оно, пожалуй, и в первое наше свидание
между нами происходила тоже странная сцена; но тогда… Ну теперь уж всё одно к одному!
Вот что-с: я, может быть, и очень виноват перед вами выхожу; я это чувствую-с. Ведь мы как
расстались-то, помните ли: у вас нервы поют и подколенки дрожат, и у меня нервы поют и
подколенки дрожат. И знаете, как-то оно даже и непорядочно между нами тогда вышло, не
по-джентльменски. А ведь мы все-таки джентльмены; то есть, во всяком случае, прежде
всего джентльмены; это надо понимать-с. Ведь помните, до чего доходило… совсем уже
даже и неприлично-с.
«Что ж это он, за кого меня принимает?» — с изумлением спрашивал себя
Раскольников, приподняв голову и во все глаза смотря на Порфирия.
— Я рассудил, что нам по откровенности теперь действовать лучше, — продолжал
Порфирий Петрович, немного откинув голову и опустив глаза, как бы не желая более
смущать своим взглядом свою прежнюю жертву и как бы пренебрегая своими прежними