Page 256 - Преступление и наказание

рассказчика особенного, капитального, который, и сам того не ведая, удивительно эту сцену
осилил. Всё ведь это одно к одному-с, одно к одному-с, Родион Романыч, голубчик! Ну как
тут было не повернуться в известную сторону? Изо ста кроликов никогда не составится
лошадь, изо ста подозрений никогда не составится доказательства, ведь вот как одна
английская пословица говорит, да ведь это только благоразумие-с, а со страстями-то, со
страстями попробуйте справиться, потому и следователь человек-с. Вспомнил тут я и вашу
статейку, в журнальце-то, помните, еще в первое-то ваше посещение в подробности о ней-то
говорили. Я тогда поглумился, но это для того, чтобы вас на дальнейшее вызвать. Повторяю,
нетерпеливы и больны вы очень, Родион Романыч. Что вы смелы, заносчивы, серьезны и…
чувствовали, много уж чувствовали, всё это я давно уже знал-с. Мне все эти ощущения
знакомы, и статейку вашу я прочел как знакомую. В бессонные ночи и в исступлении она
замышлялась, с подыманием и стуканьем сердца, с энтузиазмом подавленным. А опасен этот
подавленный, гордый энтузиазм в молодежи! Я тогда поглумился, а теперь вам скажу, что
ужасно люблю вообще, то есть как любитель, эту первую, юную, горячую пробу пера. Дым,
туман, струна звенит в тумане. Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая
искренность, в ней гордость юная и неподкупная, в ней смелость отчаяния; она мрачная
статья-с, да это хорошо-с. Статейку вашу я прочел, да и отложил, и… как отложил ее тогда,
да и подумал: «Ну, с этим человеком так не пройдет!» Ну, так как же, скажите теперь, после
такого предыдущего не увлечься было последующим! Ах господи! Да разве я говорю
что-нибудь? Разве я что-нибудь теперь утверждаю? Я тогда только заметил. Чего тут,
думаю? Тут ничего, то есть ровно ничего, и, может быть, в высшей степени ничего. Да и
увлекаться этак мне, следователю, совсем даже неприлично: у меня вон Миколка на руках, и
уже с фактами, — там как хотите, а факты! И тоже свою психологию подводит; им надо
позаняться; потому тут дело жизни и смерти. Для чего я вам теперь всё это объясняю? А
чтобы вы знали и с вашим умом и сердцем не обвинили меня за мое злобное тогдашнее
поведение. Не злобное-с, искренно говорю-с, хе-хе! Вы что думаете: я у вас тогда не был с
обыском? Был-с, был-с, хе-хе, был-с, когда вы вот здесь больной в постельке лежали. Не
официально и не своим лицом, а был-с. До последнего волоска у вас, в квартире, было
74
осмотрено, по первым даже следам; но — umsonst! Думаю: теперь этот человек придет,
сам придет, и очень скоро; коль виноват, так уж непременно придет. Другой не придет, а
этот придет. А помните, как господин Разумихин начал вам проговариваться? Это мы
устроили с тем, чтобы вас взволновать, потому мы нарочно и пустили слух, чтоб он вам
проговаривался, а господин Разумихин такой человек, что негодования не выдержит.
Господину Заметову прежде всего ваш гнев и ваша открытая смелость в глаза бросилась: ну
как это в трактире вдруг брякнуть: «Я убил!» Слишком смело-с, слишком дерзко-с, и если,
думаю, он виновен, то это страшный боец! Так тогда и подумал-с. Жду-с! Жду вас изо всех
сил, а Заметова вы тогда просто придавили и… ведь в том-то и штука, что вся эта проклятая
психология о двух концах! Ну, так жду я вас, смотрю, а вас бог и дает — идете! Так у меня и
стукнуло сердце. Эх! Ну зачем вам было тогда приходить? Смех-то, смех-то ваш, как вошли
тогда, помните, ведь вот точно сквозь стекло я всё тогда угадал, а не жди я вас таким
особенным образом, и в смехе вашем ничего бы не заметил. Вот оно что значит в
настроении-то быть. И господин-то Разумихин тогда, — ах! камень-то, камень-то, помните,
камень-то, вот еще под которым вещи-то спрятаны? Ну вот точно вижу его где-нибудь там, в
огороде, — в огороде ведь говорили вы, Заметову-то, а потом у меня-то, во второй раз? А как
начали мы тогда эту вашу статью перебирать, как стали вы излагать — так вот каждое-то
слово ваше вдвойне принимаешь, точно другое под ним сидит! Ну вот, Родион Романыч,
таким-то вот образом я и дошел до последних столбов, да как стукнулся лбом, и опомнился.
Нет, говорю, что это я! Ведь если захотеть, то всё это, говорю, до последней черты можно в
другую сторону объяснить, даже еще натуральнее выйдет. Мука-с! «Нет, думаю, мне бы уж

74 напрасно! (нем.) — Ред.