Page 257 - Преступление и наказание

лучше черточку!..» Да как услышал тогда про эти колокольчики, так весь даже так и замер,
даже дрожь прохватила. «Ну, думаю, вот она черточка и есть! Оно!» Да уж и не рассуждал я
тогда, просто не хотел. Тысячу бы рублей в ту минуту я дал, своих собственных, чтобы
только на вас в свои глаза посмотреть: как вы тогда сто шагов с мещанинишкой рядом шли,
после того как он вам «убийцу» в глаза сказал, и ничего у него, целых сто шагов, спросить не
посмели!.. Ну, а холод-то этот в спинном мозгу? Колокольчики-то эти, в болезни-то, в
полубреде-то? Итак, Родион Романыч, что ж вам после того и удивляться, что я с вами тогда
такие шутки шутил? И зачем вы сами в ту самую минуту пришли? Ведь и вас кто-то будто
подталкивал, ей-богу, а если бы не развел нас Миколка, то… а Миколку-то тогда помните?
Хорошо запомнили? Ведь это был гром-с! Ведь это гром грянул из тучи, громовая стрела!
Ну, а как я его встретил? Стреле-то вот ни на столечко не поверил, сами изволили видеть! Да
куда! Уж потом, после вас, когда он стал весьма и весьма складно на иные пункты отвечать,
так что я сам удивился, и потом ему ни на грош не поверил! Вот что значит укрепился, как
адамант. Нет, думаю, морген фри! Какой уж тут Миколка!
— Мне Разумихин сейчас говорил, что вы и теперь обвиняете Николая и сами
Разумихина в том уверяли…
Дух у него захватило, и он не докончил. Он слушал в невыразимом волнении, как
человек, насквозь его раскусивший, от самого себя отрекался. Он боялся поверить и не
верил. В двусмысленных еще словах он жадно искал и ловил чего-нибудь более точного и
окончательного.
— Господин-то Разумихин! — вскричал Порфирий Петрович, точно обрадовавшись
вопросу всё молчавшего Раскольникова, — хе-хе-хе! Да господина Разумихина так и надо
было прочь отвести: двоим любо, третий не суйся. Господин Разумихин не то-с, да и человек
посторонний, прибежал ко мне весь такой бледный… Ну да бог с ним, что его сюда мешать!
А насчет Миколки угодно ли вам знать, что это за сюжет, в том виде, как то есть я его
понимаю? Перво-наперво это еще дитя несовершеннолетнее, и не то чтобы трус, а так, вроде
как бы художника какого-нибудь. Право-с, вы не смейтесь, что я так его изъясняю. Невинен
и ко всему восприимчив. Сердце имеет; фантаст. Он и петь, он и плясать, он и сказки,
говорят, так рассказывает, что из других мест сходятся слушать. И в школу ходить, и
хохотать до упаду оттого, что пальчик покажут, и пьянствовать до бесчувствия, не то чтоб от
разврата, а так, полосами, когда напоят, по-детски еще. Он тогда вот и украл, а и сам этого не
знает; потому «коли на земле поднял, что за украл?» А известно ли вам, что он из
раскольников, да и не то чтоб из раскольников, а просто сектант; у него в роде бегуны
бывали, и сам он еще недавно, целых два года, в деревне, у некоего старца под духовным
началом был. Всё это я от Миколки и от зарайских его узнал. Да куды! просто в пустыню
бежать хотел! Рвение имел, по ночам богу молился, книги старые, «истинные» читал и
зачитывался. Петербург на него сильно подействовал, особенно женский пол, ну и вино.
Восприимчив-с, и старца, и всё забыл. Известно мне, его художник один здесь полюбил, к
нему ходить стал, да вот этот случай и подошел! Ну, обробел — вешаться! Бежать! Что ж
делать с понятием, которое прошло в народе о нашей юридистике! Иному ведь страшно
слово «засудят». Кто виноват! Вот что-то новые суды скажут. Ох, дал бы бог! Ну-с, в
остроге-то и вспомнился, видно, теперь честный старец; Библия тоже явилась опять. Знаете
ли, Родион Романыч, что значит у иных из них «пострадать?» Это не то чтобы за
кого-нибудь, а так просто «пострадать надо»; страдание, значит, принять, а от властей — так
тем паче. Сидел в мое время один смиреннейший арестант целый год в остроге, на печи по
ночам всё Библию читал, ну и зачитался, да зачитался, знаете, совсем, да так, что ни с того
ни с сего сгреб кирпич и кинул в начальника, безо всякой обиды с его стороны. Да и как
кинул-то: нарочно на аршин мимо взял, чтобы какого вреда не произвести! Ну, известно,
какой конец арестанту, который с оружием кидается на начальство: и «принял, значит,
страдание». Так вот, я и подозреваю теперь, что Миколка хочет «страдание принять» или
вроде того. Это я наверно, даже по фактам, знаю-с. Он только сам не знает, что я знаю. Что,
не допускаете, что ли, чтоб из такого народа выходили люди фантастические? Да сплошь!