Page 259 - Преступление и наказание

покой-то туда посажу? Сами знаете, коли сами проситесь. Приведу я, например, уличать
вас мещанинишку, а вы ему скажете: «Ты пьян аль нет? Кто меня с тобой видел? Я тебя
просто за пьяного и принимал, да ты и был пьян», — ну что я вам тогда на это скажу, тем
паче, что ваше-то еще правдоподобнее, чем его, потому что в его показании одна
психология, — что его рылу даже и неприлично, — а вы-то в самую точку попадаете, потому
что пьет, мерзавец, горькую и слишком даже известен. Да и сам я вам откровенно
признавался, уже несколько раз, что психология эта о двух концах и что второй-то конец
больше будет, да и гораздо правдоподобнее, а что, кроме этого, против вас у меня пока и нет
ничего. И хоть я вас все-таки посажу и даже сам вот я пришел (совсем не по-людски) вам обо
всем вперед объявить, а все-таки прямо вам говорю (тоже не по-людски), что мне это будет
невыгодно. Ну-с, во-вторых, я потому к вам пришел…
— Ну да, во-вторых? (Раскольников всё еще задыхался).
— Потому что, как я уж и объявил давеча, считаю себя обязанным вам объяснением.
Не хочу, чтобы вы меня за изверга почитали, тем паче, что искренно к вам расположен,
верьте не верьте. Вследствие чего, в-третьих, и пришел к вам с открытым и прямым
предложением — учинить явку с повинною. Это вам будет бесчисленно выгоднее, да и мне
тоже выгоднее, — потому с плеч долой. Ну что, откровенно или нет с моей стороны?
Раскольников подумал с минуту.
— Послушайте, Порфирий Петрович, вы ведь сами говорите: одна психология, а между
тем въехали в математику. Ну что, если и сами вы теперь ошибаетесь?
— Нет, Родион Романыч, не ошибаюсь. Черточку такую имею. Черточку-то эту я и
тогда ведь нашел-с; послал господь!
— Какую черточку?
— Не скажу какую, Родион Романыч. Да и, во всяком случае, теперь и права не имею
больше отсрочивать; посажу-с. Так вы рассудите: мне теперь уж всё равно, а следственно,
я единственно только для вас. Ей-богу, лучше будет, Родион Романыч!
Раскольников злобно усмехнулся.
— Ведь это не только смешно, это даже уж бесстыдно. Ну будь я даже виновен (чего я
вовсе не говорю), ну с какой стати мне к вам являться с повинною, когда сами вы уж
говорите, что я сяду к вам туда на покой?
— Эх, Родион Романыч, не совсем словам верьте; может, и не совсем будет на покой!
Ведь это только теория, да еще моя-с, а я вам что за авторитет? Я, может быть, и сам от вас
кой-что даже и теперь скрываю-с. Не всё же мне вам так взять да и выложить, хе-хе! Второе
дело: как какая выгода? Да известно ли вам, какая вам за это воспоследует сбавка? Ведь вы
когда явитесь-то, в какую минуту? Вы это только рассудите! Когда другой уже на себя
преступление принял и всё дело спутал? А я вам, вот самим богом клянусь, так «там»
подделаю и устрою, что ваша явка выйдет как будто совсем неожиданная. Всю эту
психологию мы совсем уничтожим, все подозрения на вас в ничто обращу, так что ваше
преступление вроде помрачения какого-то представится, потому, по совести, оно помрачение
и есть. Я честный человек, Родион Романыч, и свое слово сдержу.
Раскольников грустно замолчал и поник головой; он долго думал и наконец опять
усмехнулся, но улыбка его была уже кроткая и грустная:
— Эх, не надо! — проговорил он, как бы уже совсем не скрываясь с Порфирием. — Не
стоит! Не надо мне совсем вашей сбавки!
— Ну вот этого-то я и боялся! — горячо и как бы невольно воскликнул Порфирий, —
вот этого-то я и боялся, что не надо вам нашей сбавки.
Раскольников грустно и внушительно поглядел на него.
— Эй, жизнью не брезгайте! — продолжал Порфирий, — много ее впереди еще будет.
Как не надо сбавки, как не надо! Нетерпеливый вы человек!
— Чего впереди много будет?
— Жизни! Вы что за пророк, много ль вы знаете? Ищите и обрящете. Вас, может, бог
на этом и ждал. Да и не навек она, цепь-то…