Page 261 - Преступление и наказание

что хотите поверит. А вы ведь вашей теории уж больше не верите, — с чем же вы убежите?
Да и чего вам в бегах? В бегах гадко и трудно, а вам прежде всего надо жизни и положения
определенного, воздуху соответственного; ну, а ваш ли там воздух? Убежите и сами
воротитесь. Без нас вам нельзя обойтись. А засади я вас в тюремный-то замок — ну месяц,
ну два, ну три посидите, а там вдруг и, помяните мое слово, сами и явитесь, да еще как,
пожалуй, себе самому неожиданно. Сами еще за час знать не будете, что придете с
повинною. Я даже вот уверен, что вы «страданье надумаетесь принять»; мне-то на слово
теперь не верите, а сами на том остановитесь. Потому страданье, Родион Романыч, великая
вещь; вы не глядите на то, что я отолстел, нужды нет, зато знаю; не смейтесь над этим, в
страдании есть идея. Миколка-то прав. Нет, не убежите, Родион Романыч.
Раскольников встал с места и взял фуражку. Порфирий Петрович тоже встал.
— Прогуляться собираетесь? Вечерок-то будет хорош, только грозы бы вот не было. А
впрочем, и лучше, кабы освежило…
Он тоже взялся за фуражку.
— Вы, Порфирий Петрович, пожалуйста, не заберите себе в голову, — с суровою
настойчивостью произнес Раскольников, — что я вам сегодня сознался. Вы человек
странный, и слушал я вас из одного любопытства. А я вам ни в чем не сознался… Запомните
это.
— Ну да уж знаю, запомню, — ишь ведь, даже дрожит. Не беспокойтесь, голубчик;
ваша воля да будет. Погуляйте немножко; только слишком-то уж много нельзя гулять. На
всякий случай есть у меня и еще к вам просьбица, — прибавил он, понизив голос, —
щекотливенькая она, а важная: если, то есть на всякий случай (чему я, впрочем, не верую и
считаю вас вполне неспособным), если бы на случай, — ну так, на всякий случай, — пришла
бы вам охота в эти сорок-пятьдесят часов как-нибудь дело покончить иначе, фантастическим
каким образом — ручки этак на себя поднять (предположение нелепое, ну да уж вы мне его
простите), то оставьте краткую, но обстоятельную записочку. Так, две строчки, две только
строчечки, и об камне упомяните: благороднее будет-с. Ну-с, до свидания… Добрых мыслей,
благих начинаний!
Порфирий вышел, как-то согнувшись и как бы избегая глядеть на Раскольникова.
Раскольников подошел к окну и с раздражительным нетерпением выжидал время, когда, по
расчету, тот выйдет на улицу и отойдет подальше. Затем поспешно вышел и сам из комнаты.

III

Он спешил к Свидригайлову. Чего он мог надеяться от этого человека — он и сам не
знал. Но в этом человеке таилась какая-то власть над ним. Сознав это раз, он уже не мог
успокоиться, а теперь к тому же и пришло время.
Дорогой один вопрос особенно мучил его: был ли Свидригайлов у Порфирия?
Сколько он мог судить и в чем бы он присягнул — нет, не был! Он подумал еще и еще,
припомнил всё посещение Порфирия, сообразил: нет, не был, конечно, не был!
Но если не был еще, то пойдет или не пойдет он к Порфирию?
Теперь покамест ему казалось, что не пойдет. Почему? Он не мог бы объяснить и этого,
но если б и мог объяснить, то теперь он бы не стал над этим особенно ломать голову. Всё это
его мучило, и в то же время ему было как-то не до того. Странное дело, никто бы, может
быть, не поверил этому, но о своей теперешней, немедленной судьбе он как-то слабо,
рассеянно заботился. Его мучило что-то другое, гораздо более важное, чрезвычайное, — о
нем же самом и не о ком другом, но что-то другое, что-то главное. К тому же он чувствовал
беспредельную нравственную усталость, хотя рассудок его в это утро работал лучше, чем во
все эти последние дни.
Да и стоило ль теперь, после всего, что было, стараться побеждать все эти новые
мизерные затруднения? Стоило ль, например, стараться интриговать, чтобы Свидригайлов не