Page 262 - Преступление и наказание

ходил к Порфирию; изучать, разузнавать, терять время на какого-нибудь Свидригайлова!
О, как ему всё это надоело!
А между тем он все-таки спешил к Свидригайлову; уж не ожидал ли он чего-нибудь от
него нового , указаний, выхода? И за соломинку ведь хватаются! Не судьба ль, не инстинкт
ли какой сводит их вместе? Может быть, это была только усталость, отчаяние; может быть,
надо было не Свидригайлова, а кого-то другого, а Свидригайлов только так тут подвернулся.
Соня? Да и зачем бы он пошел теперь к Соне? Опять просить у ней ее слез? Да и страшна
была ему Соня. Соня представляла собою неумолимый приговор, решение без перемены. Тут
— или ее дорога, или его. Особенно в эту минуту он не в состоянии был ее видеть. Нет, не
лучше ли испытать Свидригайлова: что это такое? И он не мог не сознаться внутри, что и
действительно тот на что-то ему давно уже как бы нужен.
Ну, однако ж, что может быть между ними общего? Даже и злодейство не могло бы
быть у них одинаково. Этот человек очень к тому же был неприятен, очевидно чрезвычайно
развратен, непременно хитер и обманчив, может быть, очень зол. Про него ходят такие
рассказы. Правда, он хлопотал за детей Катерины Ивановны; но кто знает, для чего и что это
означает? У этого человека вечно какие-то намерения и проекты.
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно его
беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она была тяжела для него! Он
думал иногда: Свидригайлов всё вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов
узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти
наверное можно сказать, что да. А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив
над ним власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
Мысль эта иногда, даже во сне, мучила его, но в первый еще раз она явилась ему так
сознательно ярко, как теперь, когда он шел к Свидригайлову. Одна уже мысль эта приводила
его в мрачную ярость. Во-первых, тогда уже всё изменится, даже в его собственном
положении: следует тотчас же открыть тайну Дунечке. Следует, может быть, предать самого
себя, чтоб отвлечь Дунечку от какого-нибудь неосторожного шага. Письмо? Нынче утром
Дуня получила какое-то письмо! От кого в Петербурге могла бы она получать письма?
(Лужин разве?) Правда, там стережет Разумихин; но Разумихин ничего не знает. Может
быть, следует открыться и Разумихину? Раскольников с омерзением подумал об этом.
Во всяком случае Свидригайлова надо увидать как можно скорее, — решил он про себя
окончательно. — Слава богу, тут не так нужны подробности, сколько сущность дела; но
если, если только способен он, если Свидригайлов что-нибудь интригует против Дуни, —
то…
Раскольников до того устал за всё это время, за весь этот месяц, что уже не мог
разрешать теперь подобных вопросов иначе, как только одним решением: «Тогда я убью
его», — подумал он в холодном отчаянии. Тяжелое чувство сдавило его сердце; он
остановился посредине улицы и стал осматриваться: по какой дороге он идет и куда он
зашел? Он находился на — ском проспекте, шагах в тридцати или в сорока от Сенной,
которую прошел. Весь второй этаж дома налево был занят трактиром. Все окна были
отворены настежь; трактир, судя по двигавшимся фигурам в окнах, был набит битком. В зале
разливались песенники, звенели кларнет, скрипка и гремел турецкий барабан. Слышны были
женские взвизги. Он было хотел пойти назад, недоумевая, зачем он повернул на — ский
проспект, как вдруг, в одном из крайних отворенных окон трактира, увидел сидевшего у
самого окна, за чайным столом, с трубкою в зубах, Свидригайлова. Это страшно, до ужаса
поразило его. Свидригайлов наблюдал и рассматривал его молча и, что тоже тотчас же
поразило Раскольникова, кажется, хотел было вставать, чтобы потихоньку успеть уйти, пока
его не заметили. Раскольников тотчас сделал вид, что как будто и сам не заметил его и
смотрит, задумавшись, в сторону, а сам продолжал его наблюдать краем глаза. Сердце его
тревожно билось. Так и есть: Свидригайлов очевидно не хочет, чтоб его видели. Он отвел от
губ трубку и уже хотел спрятаться; но, поднявшись и отодвинув стул, вероятно, вдруг
заметил, что Раскольников его видит и наблюдает. Между ними произошло нечто похожее