Page 269 - Три товарища

XXVI
Из кабинета главного врача я направился в холл, где меня ждал Кестер. Мы вышли из
санатория и сели на скамью напротив входа.
— Все плохо, Отто, — сказал я. — Хуже, чем я опасался.

Мимо прошла шумная группа лыжников. Среди них было несколько большеротых и
белозубых женщин с загорелыми лицами, смазанными кремом. Они кричали друг другу,
что нагуляли волчий аппетит. Мы подождали, пока они не прошли.
— Вот такие твари, конечно, живут, — сказал я. — Живут и здоровы, как мало кто. Кровь
с молоком! До чего же тошно!

— Ты говорил с главным врачом? — спросил Кестер.
— Да. Он мне все объяснил, но, знаешь, как-то очень заумно, со всякими оговорками. Но
в итоге я понял, что ее состояние ухудшилось. Правда, он утверждает, будто дело пошло
на лад.

— То есть как это?
— Он утверждает, что, останься она там, внизу, ее положение уже давным-давно было бы
совершенно безнадежно. Здесь же, мол, процесс замедлился. Это он и называет
улучшением.

Кестер разгребал каблуками слежавшийся снег. Потом повернулся ко мне лицом.
— Значит, он все-таки на что-то надеется?
— Врач всегда должен надеяться — такая уж у него профессия. Но я надеюсь куда
меньше. Я спросил, сделал ли он пневмоторакс. Нет, говорит, больше нельзя. Несколько
лет назад ей уже делали поддувание. А теперь поражены оба легких. Все очень скверно,
Отто.
Перед нашей скамьей остановилась какая-то старая женщина в стоптанных галошах. У
нее было синюшное лицо с запавшими щеками и потухшие, словно слепые, глаза цвета
грифельной доски. Вокруг шеи она обмотала старомодное боа из перьев. Медленно
подняв лорнет, она с минуту разглядывала нас. Потом зашаркала дальше.

— Вот так уродина! Привидение да и только!
— Что он еще сказал? — спросил Кестер.

— Объяснил вероятную историю ее болезни. Сказал, что имел много пациентов в том же
возрасте. Он считает все это последствием войны. Недоедание в решающие годы
развития организма. А мне плевать на эти объяснения. Пат должна выздороветь, и
все! — Я посмотрел на Кестера. — Конечно, врач мне сказал, что на своем веку видел
немало чудесных исцелений. Как раз при туберкулезе бывает так, что процесс вдруг
останавливается, происходит инкапсуляция — и человек выздоравливает, иногда даже,
казалось бы, в совершенно безнадежных случаях. То же говорил мне и Жаффе. Но я в
чудеса не верю.

Кестер ничего не ответил. Мы продолжали сидеть рядом и молчали. Да и о чем было
говорить? Оба мы пережили слишком много тяжелого, и утешения нам и в самом деле
были ни к чему.
— Только бы она не догадалась, — сказал наконец Кестер.

— Это, конечно, не нужно, — ответил я.
Так мы и сидели до прихода Пат. Я ни о чем не думал. Даже не испытывал чувства
отчаяния, а просто отупел, стал каким-то неживым.

— А вот и она, — сказал Кестер.