Page 70 - Чевенгур
P. 70

зернышку.
                     В первый раз тогда Копенкин рассек кулака с яростью. Обыкновенно он убивал не так,
               как  жил,  а  равнодушно,  но  насмерть,  словно в  нем  действовала  сила  расчета и  хозяйства.
               Копенкин  видел  в  белогвардейцах  и  бандитах  не  очень  важных  врагов,  недостойных  его
               личной  ярости,  и  убивал  их  с  тем  будничным  тщательным  усердием,  с  каким  баба  полет
               просо. Он воевал точно, но поспешно, на ходу и на коне, бессознательно храня свои чувства
               для дальнейшей надежды и движения.
                     Великорусское  скромное  небо  светило  над  советской  землей  с  такой  привычкой  и
               однообразием, как будто Советы существовали исстари, и небо совершенно соответствовало
               им.  В  Дванове  уже  сложилось  беспорочное  убеждение,  что  до  революции  и  небо,  и  все
               пространства были иными — не такими милыми.
                     Как конец миру, вставал дальний тихий горизонт, где небо касается земли, а человек
               человека. Конные путешественники ехали в глухую глубину своей родины. Изредка дорога
               огибала  вершину  балки  —  и  тогда  в  далекой  низине  была  видна  несчастная  деревня.  В
               Дванове поднималась жалость к неизвестному одинокому поселению, и он хотел свернуть в
               нее, чтобы немедленно начать там счастье взаимной жизни, но Копенкин не соглашался: он
               говорил, что необходимо прежде разделаться с Черной Калитвой, а уж потом сюда вернемся.
                     День  продолжался  унылым  и  безлюдным,  ни  один  бандит  не  попался  вооруженным
               всадникам.
                     — Притаились! —  восклицал  про  бандитов  Копенкин  и  чувствовал  в  себе  давящую
               тягостную силу. — Мы б вас шпокнули для общей безопасности. По закутам, гады, сидят —
               говядину трескают…
                     К дороге подошла в упор березовая аллея, еще не вырубленная,  но уже прореженная
               мужиками. Наверно, аллея шла из имения, расположенного в стороне от дороги.
                     Аллея кончалась двумя каменными устоями. На одном устое висела рукописная газета,
               а на другом жестяная вывеска с полусмытой атмосферными осадками надписью:
                     «Революционный  заповедник  товарища  Пашинцева  имени  всемирного  коммунизма.
               Вход друзьям и смерть врагам».
                     Рукописная газета была наполовину оборвана какой-то вражеской рукой и все время
               заголялась ветром. Дванов придержал газету и прочитал ее сполна и вслух, чтобы слышал
               Копенкин.
                     Газета называлась «Беднятское Благо», будучи органом Великоместного сельсовета и
               уполрайревкома по обеспечению безопасности в юго-восточной зоне Посошанской волости.
                     В газете осталась лишь статья о «Задачах Всемирной Революции» и половина заметки
               «Храните снег на полях  — поднимайте производительность трудового урожая». Заметка в
               середине  сошла  со  своего  смысла:  «Пашите  снег, —  говорилось  там, —  и  нам  не  будут
               страшны тысячи зарвавшихся Кронштадтов».
                     Каких «зарвавшихся Кронштадтов»? Это взволновало и озадачило Дванова.
                     — Пишут всегда для  страха и  угнетения масс, —  не разбираясь, сказал  Копенкин. —
               Письменные  знаки  тоже  выдуманы  для  усложнения  жизни.  Грамотный  умом  колдует,  а
               неграмотный на него рукой работает.
                     Дванов улыбнулся:
                     — Чушь, товарищ Копенкин. Революция — это букварь для народа.
                     — Не  заблуждай  меня,  товарищ  Дванов.  У  нас  же  все  решается  по  большинству,  а
               почти  все  неграмотные,  и  выйдет  когда-нибудь,  что  неграмотные  постановят  отучить
               грамотных  от  букв  —  для  всеобщего  равенства…  Тем  больше,  что  отучить  редких  от
               грамоты сподручней, чем выучить всех сначала. Дьявол их выучит! Ты их выучишь, а они
               все забудут…
                     — Давай заедем к товарищу Пашинцеву, — задумался Дванов.
                     — Надо мне в губернию отчет послать. Давно ничего не знаю, что там делается…
                     — И знать нечего: идет революция своим шагом…
                     По  аллее  они  проехали  версты  полторы.  Потом  открылась  на  высоком  месте
   65   66   67   68   69   70   71   72   73   74   75