Page 242 - Поднятая целина

бывших полковых писарей. Он сдвинул на лоб очки в потускневшей от времени серебряной
оправе, сухо повторил: — Необразованность свою показывают товарищ Нагульнов, только и
всего!
— Сейчас все больше необразованным приходится отдуваться, — усмехнулся
Разметнов. — Ты вот шибко образованный, на счетах щелкаешь, аж треск идет, и каждую
буковку с кудряшками-завитушками выписываешь, а стреляли что-то не в тебя, а в
Нагульнова… — и, обращаясь к Давыдову, продолжал: — Утром раненько захожу его
проведать, а там у него такой спор идет с фельдшером, что сам черт ничего не разберет!
Фельдшер говорит, что у Макара насморк оттого, что он простудился, когда ночью сидел
возле открытого окна на сквозняке, а Макар стоит на том, что насморк у него оттого, что
пуля носовой нерв затронула. Фельдшер спрашивает: «Как же пуля могла носовой нерв
затронуть, ежели она прошла выше уха и обожгла висок?» А Макар ему отвечает: «Это не
твое дело, как затронул, а факт тот, что затронула, и твое дело лечить этот нервный насморк,
а не рассуждать о том, чего не знаешь».
Макар упрямый, как черт, а этот старичишка фельдшер и того хуже. «Вы мне голову
вашими глупостями не забивайте, — говорит он. — От нервов у человека одно веко
дергается, а не два, одна щека дрыгает, а не две. Почему же в таком разе у вас насморк не из
одной ноздри, а из обеих свищет? Ясное дело — от простуды».
Макар помолчал самую малость, потом спрашивает: «А что, ротный лекарь, тебя
когда-нибудь по уху били?»
Я на всякий случай к Макару поближе подсаживаюсь, чтобы вовремя схватить его за
руку, а фельдшер — совсем наоборот: подальше от него отодвигается, уже на дверь
поглядывает и говорит этак неустойчиво: «Не-е-ет, бог миловал, не били. А почему вас это
интересует?»
Макар опять его спрашивает: «А вот, ежели я тебя ударю кулаком в левое ухо,
думаешь, в одном левом ухе у тебя зазвенит? Будь спокоен, в обоих ушах трезвон будет, как
на пасху».
Фельдшер встал со стула, бочком, бочком подвигается к двери, а Макар говорит: «Да
ты не горячись, садись на стул, а вовсе не собираюсь тебя бить, а объясняю просто для
примера. Ясно?»
А с чего бы этот фельдшер стал горячиться? Он опаски ради было подался к двери, но
после Макаровых слов сел на самый краешек стула, а на дверь все-таки нет-нет да и глянет…
Макар сжал кулак, рассматривает его со всех сторон, будто первый раз в жизни видит, и
опять же спрашивает: «А ежели я второй раз поднесу тебе этот гостинец, тогда что будет?»
Опять фельдшер встает и отодвигается к двери. Сам за ручку держится, а сам говорит:
«Глупости какие-то вы придумываете! К медицине и к нервам ваши кулаки никакого
отношения не имеют!» — «Очень даже имеют», — на это суперечит ему Макар и опять же
просит его садиться и вежливо усаживает на стул. Но тут фельдшер ни с того ни с сего
начинает почему-то ужасно потеть и заявляет, что ему страсть как некогда и он должен
немедленно удалиться на прием больных. Но Макар категорически говорит, что больные
могут обождать несколько минут, и что спор на медицинскую тему продолжается, и что он,
Макар, надеется дать ему пять очков вперед в этой науке.
Давыдов устало улыбался, счетовод смеялся тихим, старушечьим смешком, закрывая
ладонью рот, но Разметнов, сохраняя полную серьезность, продолжал:
— «Так вот, — говорит Макар, — ежели я второй раз тебя стукну по этому же самому
месту, то не думай, что у тебя слеза из одного левого глаза выскочит. Из обоих брызнет, как
сок из спелого помидора, уж за это я как-нибудь ручаюсь! Так и нервный насморк: ежели из
левой ноздри течет, то должно течь и из правой. Ясно?» Но тут фельдшер осмелел и говорит:
«Не мудрите вы, пожалуйста, ежели ничего не смыслите в медицине, и лечитесь каплями,
какие я вам пропишу». Эх, как тут Макар прыгнет! Чуть не до потолка взвился и орет уже не
своим голосом: «Это я-то в медицине не смыслю?! Ах ты, старая клизьма! На германской
войне я четыре раза был ранен, два раза контужен и раз отравлен газами, на гражданской три