Page 329 - Поднятая целина

заявишься? Не иначе, как по колено в слезах прибредешь, уж это как бог свят! Так оно и
будет с тобой, я как в воду гляжу! А спрошу я вас, гражданы и дорогие старушки, на кой ляд
он нужен в партии, такой слезокап?
Дед весело хихикнул и прикрыл ладонью беззубый рот.
— Терпеть ненавижу я разных сурьезных людей, а в партии и вовсе! Ну, на кой хрен
они там нужны, такие мрачности? Тоску наводить на добрых людей, партейный устав своим
видом искажать и портить? В таком разе спрошу у вас: почему вы Демида Молчуна в партию
не берете? Вот уж кто бы смертной скуки в ваши ряды нагнал! Сурьезнее его человека я в
жизни не видывал! А по-моему, в партию надо принимать людей веселых, живительных,
таких, как я, а то набирают туда одних сурьезных, толмачей каких-то, а что от них толку?
Вот взять хоть бы Макарушку. Он с восемнадцатого года как выпрямился, будто железный
аршин проглотил, так и до нынче ходит, сурьезный, прямой, важный, как журавль на болоте.
Ни шутки от него не послышишь, ни веселого словца, одна гольная скука в штанах, а не
человек!
— Дед, не касайся ты меня и не переходи на мою личность, а то я приму меры, —
строго предупредил Нагульнов.
Но старик, блаженно улыбаясь и будучи не в силах побороть ораторский зуд, горячо
продолжал:
— А я тебя вовсе и не касаюсь, и даже ни вот столечко! И тот же Кондрат, возьмите его
за рупь двадцать, так на карандаше верхи и ездит: все-то он записывает да подсчитывает, как
будто без него некому записывать. В Москве, небось, умными людьми давным-давно все
начисто записано и переписано, и нечего ему самому себе голову морочить! Его дело быкам
хвосты крутить, а он дуриком прется туда же, куда и шибко грамотные люди в Москве… А
по-моему, гражданы и дорогие мои старушки, делает он все это от великой несознательности
ума. Нету пока ишо у нашего Кондрата политической развитости, а раз нету развитости, не
достиг ее, то и сиди дома, развивайся помаленьку, не спеша, и в партию пока не лезь. Пущай
он хучь лопнет от обиды, этот Кондрат, но я категорически против него и даю ему полный
отлуп!
И тут вдруг Давыдов услышал из соседнего класса высокий, дрожащий голосок Вари
Харламовой. Давно не видел он девушку, давненько не слышал ее милого грудного голоса…
— Разрешите мне сказать?
— Выходи сюда, чтобы все тебя видали, — предложил Нагульнов.
Смело пробиваясь сквозь плотно сбитую толпу, к столу подошла Варюха-горюха,
легким касанием загорелых рук поправила волосы на затылке.
Давыдов смотрел на нее с тихим изумлением, улыбался и не верил своим глазам. За
несколько месяцев Варюха неузнаваемо изменилась: нет, уже не угловатый подросток, а
статная девушка, с горделивым посадом головы, с тяжелым узлом волос, прихваченных
голубой косынкой, стояла, повернувшись к столу президиума вполоборота, выжидала
тишины и смотрела куда-то поверх голов тесно сидевших людей, щуря молодые красивые
глаза, будто вглядываясь куда-то в дальнюю степную даль. «Как же здорово она похорошела
с весны!» — думал Давыдов.
Глаза Варюхи возбужденно блестели, блестело и мокрое от пота, розовое, не знавшее
ни пудры, ни помады лицо. Но тут под многими устремленными на нее взглядами мужество
изменило ей; крупные руки судорожно скомкали кружевной платочек, лицо заполыхало
густым румянцем, и грудной голосок задрожал от волнения, когда она, обращаясь к Щукарю,
заговорила:
— Неправда ваша, дедуня! Плохо вы говорите про товарища Майданникова Кондрата
Христофорыча, и никто вам тут не поверит, что он недостойный быть в партии! Я с весны
работала с ним на пахоте, и он пахал лучше всех и больше всех! Он всю силу покладает на
колхозной работе, а вы против него идете… Вы старый человек, а рассуждаете, как
несмысленое дите!
— Всыпь ему перцу, Варька! А то он гремит, как балабон на шее у телка, и доброго