Page 330 - Поднятая целина

слова от других за ним не услышишь, — сочным басом, не напрягая голоса, сказал Павел
Любишкин.
— Варька правильно гутарит. У Кондрата трудодней больше всех в колхозе. Работящий
он казак! — вставил старик Бесхлебнов.
А кто-то из сеней крикнул простуженным тенорком:
— Ежели таких, как Кондрат, не принимать в партию, тогда пишите в нее дедушку
Щукаря! При нем колхоз сразу в гору прянет…
Но дед Щукарь только снисходительно посмеивался в свалявшуюся, давным-давно не
чесанную бороденьку и стоял за партой, как врытый, даже не поворачиваясь на голоса
выступавших. А когда снова наступила тишина, он спокойно сказал:
— Варьке и быть-то тут вовсе не полагается, как она несовершенных лет. Ей
где-нибудь под сараем в куклы играть надо, а она, сорока, явилась сюда таких мудрых
стариков, как я, уму-разуму учить. Потеха, а не жизня пошла! Яйца курицу начали учить… И
другие хороши: один про трудодни рассуждает — мол, у Кондрата их на арбу не
покладешь… А спрошу я вас: при чем тут трудодни? Это тоже от жадности, мелкие
собственники завсегда жадные, ежели хотите знать, про это дело Макарушка мне не один раз
толковал. И ишо один глупой выискался — дескать, возьмите Щукаря в партию, и колхоз
сразу воспрянет… И смеяться тут вовсе ни к чему, одни тронутые умом могут смеяться и
разные подобные хаханьки устраивать. Грамотный я? Вполне! Читаю что хошь и свободно
расписываюсь. Разделяю устав партии? Очень даже разделяю! С программой согласный?
Согласный и ничего супротив нее не имею. От социлизма до коммунизма могу не токмо
шагом, но даже наметом мчаться, конечно, по моим стариковским возможностям, не дюже
спешно, чтобы не задвохнуться. И я бы давно уже в партии процветал и, гляди, уже ходил бы
с портфелью под мышкой, но, дорогие гражданы и дорогие старушки, скажу, как перед
господом богом, пока ишо неудостоенный и я нашей партии… А почему, спрошу я вас? Да
потому, что леригия меня заела, будь она трижды проклята! Чуть чего где-нибудь над
головой, в высоте, резко гром вдарит, а я уже шепотом говорю: «Господи, помилуй меня,
грешного!» — и тут же сотворяю крестное знамение, молюсь и Исусу Христу, и деве Марии,
и богородице-деве радуйся, и всем, как есть, святителям, какие под горячую руку попадутся,
подряд молюсь, и даже на прицыпочки приседаю от такого неприятного грома…
Под впечатлением собственного рассказа дед Щукарь хотел было и тут перекреститься,
даже донес руку до лба, но вовремя одумался и, почесав лоб, смущенно захихикал:
— Да ить оно как сказать… Страх в глазах, вот и соображаешь про себя: «А черт его
знает, что он, этот Илья-пророк, надумает! Возьмет и, потехи ради, саданет тебя молоньей в
лысину, вот и ложись, Щукарь, откидывай копыта на сторону. А мне это вовсе ни к чему! Я
ишо до коммунизма хочу дотопать, до сладкой жизни добраться, потому-то иной раз, когда
нужда припрет, и молюсь, и попу мелочишку, не больше двугривенного серебреника, суну,
чтобы бога лишний раз не гневить. Ты думаешь, что так надежнее дело будет, а там черт его
знает, как эта овчинка вывернется, мездрой или шерстью… Ты мечтаешь, что поп за тебя,
дурака, молиться будет о здравии, а попу, ежели разобраться, ты нужен, как мертвому
гулящая баба, или, по-ученому сказать, бордюр, это одно и то же. Он, проклятый поп,
норовит за твои деньги водки напиться, а не богу молиться… Вот я вам и проясняю: куда же
я со своей анафемской леригией в партию полезу? И ее, милушку, искажать, и самого себя, и
программу? Нет уж, ослобоните меня от такого греха! Мне это вовсе ни к чему,
категорически заявляю!
— Дед, опять ты вильнул в сторону! — крикнул Разметнов. — Сворачивай на дорогу,
не путляйся по обочинам!
В ответ Щукарь предостерегающе поднял руку:
— Я зараз кончаю, Андрюшенька. Ты только не сбивай меня своими глупыми
возгласами, а то я вовсе ни к какому краю не прибьюсь. Ты сиди и спокойночко слушай
умные речи, запоминай их, они тебе в жизни сгодятся. Я сроду мимо не скажу, у меня этого
не бывает, а вы с Макарушкой по очереди возглашаете на меня, как дьякона с клироса, и,