Page 331 - Поднятая целина

само собой, я нехотяючи сбиваюсь с протекания моих мыслей. Так вот я и говорю, до
коммунизма я все едино хучь и беспартейный, а дойду — и не так, как этот мокрый от слез
Кондрат, а с приплясом, с веселинкой, потому что я — чистый пролетарий, а не мелкий
собственник, это я вам прямо скажу! А пролетарьяту, я в одном месте прочитывал, нечего
терять, окромя цепей. Никаких цепей у меня, конечно, нету, окромя старой цепки, какой
когда-то кобеля привязывал, это когда я ишо в богачестве проживал, но есть старуха, а это,
братцы мои, похуже всяких цепей и каторжанских колодок… Но я и старуху вовсе не
собираюсь терять, пущай живет при мне, бог с ней, но ежели она будет препятствовать мне и
становиться поперек моего прямого путя к коммунизму, то я мимо нее так мигну, что она и
ахнуть не успеет! Уж в этом вы будьте спокойные! Я страсть какой отчаянный, когда
разойдусь, и тут мне на дороге не становись никто! Либо насмерть стопчу, либо так шарахну
мимо, что и моргнуть никто не успеет!
— Дед, кончай, лишаю тебя слова! — решительно заявил Нагульнов, пристукивая
ладонью по столу.
— Зараз кончаю, Макарушка! Не стучи дюже, а то ладошку отобьешь. Так вот я и
говорю: раз уж вы все за Кондрата, то и я не супротивничаю, бог с вами, принимайте его в
нашу партию. Парень он уважительный и работящий, я всегда говорил это самое. Да ежели
правильно рассудить, разобрать все по косточкам, то Кондрату беспременно надо быть в
нашей партии, это я вам категорически заявляю. Одним словом, Кондратушка вполне
удостоенный быть партейным. Вот и весь мой сказ!
— Начал за упокой, а кончил за здравие? — спросил Разметнов.
Но за общим хохотом слов его почти никто не расслышал.
Донельзя довольный своим выступлением, дед Щукарь устало опустился на скамью,
вытер рукавом потную лысину, спросил у сидевшего рядом с ним Антипа Грача:
— Здорово я… это самое… критикнул?
— Ты, дед, поступай в артисты, — вместо ответа шепотом посоветовал Антип.
Щукарь недоверчиво покосился на соседа, но, не заметив запрятанной в его смоляной
бороде улыбки, спросил:
— Это с какой же стати я туда полезу?
— Деньгу будешь гресть лопатой — да не простой лопатой, а грабаркой! Делов-то там
— на кнут да махнуть! Забавляй людей веселыми рассказами, бреши побольше, чуди
подюжей, вот она и вся твоя работенка, она и не пыльная, а денежная.
Дед Щукарь заметно оживился, заерзал на скамье, заулыбался:
— Да милый ты мой Антипушка! Ты поимей в виду, что Щукарь нигде не пропадет!
Уж он слово мимо не пустит, а непременно влепит в точку, не таковский он, чтобы мимо
пулять! А что ты думаешь? На худой конец, когда старость, меня окончательно прищучит,
могу и в артисты податься. Я на эти разные-подобные прохождения и смолоду был ужасно
лихой, а зараз и вовсе! Мне это пара пустяков.
Старик задумчиво пожевал беззубым ртом, помолчал, что-то прикидывая в уме, потом
спросил:
— А не слыхал ты случаем, сколько там все-таки платят, в артистах? Сдельно или как?
Словом, какое там жалованье идет на личность? Лопатой и копейки гресть можно, но мне
они вовсе ни к чему, хотя и копейка деньгой считается у скупого человека.
— От выходки и от развязки платят: как будешь себя на народе держать, —
заговорщицки прошептал Антип. — Чем ты развязней и суетней будешь, тем больше тебе
жалованья припадает. Они, брат, только и знают, что жрут да пьют, да по разным городам
разъезжают. Легкая у них жизня, птичья, можно сказать.
— Пойдем, Антипушка, на баз, покурим, — предложил Щукарь, сразу утративший к
собранию всякий интерес.
Они вышли из класса, с трудом пробираясь сквозь густую толпу народа. Присели возле
плетня на согретую солнцем землю, закурили.
— А что, Антипушка, доводилось тебе когда-нибудь видать этих самых артистов?