Page 32 - В дурном обществе
P. 32

Всё, что на улицах меня забавляло и интересовало в этих людях, как балаганное
       представление, — здесь, за кулисами, являлось в своем настоящем, неприкрашенном виде и
       тяжело угнетало детское сердце.

       Тыбурций пользовался здесь непререкаемым авторитетом. Он открыл эти подземелья, он
       здесь распоряжался, и все его приказания исполнялись. Вероятно, поэтому именно я не
       припомню ни одного случая, когда бы кто-либо из этих людей, несомненно потерявших
       человеческий облик, обратился ко мне с каким-нибудь дурным предложением. Теперь,
       умудренный прозаическим опытом жизни, я знаю, конечно, что там был мелкий разврат,
       грошовые пороки и гниль. Но когда эти люди и эти картины встают в моей памяти, затянутые
       дымкой прошедшего, я вижу только черты тяжелого трагизма, глубокого горя и нужды.

       Детство, юность — это великие источники идеализма!


       Осень всё больше вступала в свои права. Небо всё чаще заволакивалось тучами,
       окрестности тонули в туманном сумраке; потоки дождя шумно лились на землю, отдаваясь
       однообразным и грустным гулом в подземельях.

       Мне стоило много труда урываться из дому в такую погоду; впрочем, я только старался уйти
       незамеченным; когда же возвращался домой весь вымокший, то сам развешивал платье
       против камина и смиренно ложился в постель, философски отмалчиваясь под целым градом
       упреков, которые лились из уст нянек и служанок.

       Каждый раз, придя к своим друзьям, я замечал, что Маруся всё больше хиреет. Теперь она
       совсем уже не выходила на воздух, и серый камень — темное, молчаливое чудовище
       подземелья — продолжал без перерывов свою ужасную работу, высасывая жизнь из
       маленького тельца. Девочка теперь большую часть времени проводила в постели, и мы с
       Валеком истощали все усилия, чтобы развлечь ее и позабавить, чтобы вызвать тихие
       переливы ее слабого смеха.

       Теперь, когда я окончательно сжился с «дурным обществом», грустная улыбка Маруси стала
       мне почти так же дорога, как улыбка сестры; но тут никто не ставил мне вечно на вид мою
       испорченность, тут не было ворчливой няньки, тут я был нужен, — я чувствовал, что каждый
       раз мое появление вызывает румянец оживления на щеках девочки. Валек обнимал меня, как
       брата, и даже Тыбурций по временам смотрел на нас троих какими-то странными глазами, в
       которых что-то мерцало, точно слеза.

       На время небо опять прояснилось; с него сбежали последние тучи, и над просыхающей
       землей, в последний раз перед наступлением зимы, засияли солнечные дни. Мы каждый день
       выносили Марусю наверх, и здесь она как будто оживала; девочка смотрела вокруг широко
       раскрытыми глазами, на щеках ее загорался румянец; казалось, что ветер, обдававший ее
       своими свежими взмахами, возвращал ей частицы жизни, похищенные серыми камнями
       подземелья. Но это продолжалось так недолго…

       Между тем над моей головой тоже стали собираться тучи.

       Однажды, когда я, по обыкновению, утром проходил по аллеям сада, я увидел в одной из них
       отца, а рядом старого Януша из замка. Старик подобострастно кланялся и что-то говорил, а
       отец стоял с угрюмым видом, и на лбу его резко обозначалась складка нетерпеливого гнева.
       Наконец он протянул руку, как бы отстраняя Януша с своей дороги, и сказал:


       — Уходите! Вы просто старый сплетник!

       Старик как-то заморгал и, держа шапку в руках, опять забежал вперед и загородил отцу
       дорогу. Глаза отца сверкнули гневом. Януш говорил тихо, и слов его мне не было слышно,
       зато отрывочные фразы отца доносились ясно, падая точно удары хлыста.


                                                        Page 32/41
   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37